Чума, или ООИ в городе Людмила Евгеньевна Улицкая Неожиданно актуальный сценарий от Людмилы Улицкой! «Предполагается, что если ружье в первом акте висит на стене, то в последнем оно должно выстрелить. Многие годы я писала разные тексты и… не публиковала. И вдруг оказалось, ружье-то стреляет. И не холостыми патронами. Cценарий «Чума», сочиненный очень давно, оказался неожиданно актуальным. Лучше бы этого не было! Но это так…» Людмила Улицкая Людмила Улицкая Чума, или ООИ в городе 1 Через огромную вьюжную пустыню, высвечивая фарами дрожащее пятно, подвижный вихрь снега, идет состав из товарных вагонов. Медленно, долго. Минует заваленный сугробами, едва видный под снегом город. Растворяется в снежной мгле. Длинное одноэтажное здание на отшибе у целого света занесено снегом. В нескольких окнах виден мутный свет. Запорошенная вывеска – названия не разобрать. На вахте возле железной печки сидит старуха-татарка в повязанной низко на лбу косынке и большом платке поверх. Отрезает острым маленьким ножом маленькие кусочки вяленого мяса, беззубо жует. Взгляд бессмысленно-сосредоточенный. В боксе сидит Рудольф Иванович Майер. Он в защитном костюме, в маске. Лица не видно. Руки в перчатках. Рассеивает длинной иглой культуру по чашкам Петри. Спиртовка горит, вздрагивая от каждого его движения. А движения плавные, магические. Длинно и настойчиво звонит телефон на столе перед вахтершей. Она не спешит снимать трубку. – У, шайтан, кричит, орет… – ворчит старуха. Телефон не унимается. Она снимает трубку: – Лаблатор! Ночь, говорят, ночь! Что кричишь? Нет никого. Не могу писать, нет. Майер есть! Сиди тут. Сиди, говорят! Старуха идет в глубину коридора, стучит в дальнюю дверь, кричит: – Майер! Телефон! Москва тебе зовет! Иди! Она дергает дверь, но дверь заперта. Она снова стучит, кричит: – Майер! Иди! Начальник сердитый тебе зовет! Майер в боксе отложил иглу, замер. Стук раздражает его. – Сейчас! Сейчас! – голос глухо звучит из-под маски. Маска чуть сдвинулась, слетел уплотнитель под подбородком. Старуха услышала, пошла к телефону, в трубку громко прокричала: – Сиди жди, говорят тебе… Майер в предбаннике снимает перчатки, маску, противочумный костюм, подтирает что-то, наконец, бегом к телефону. – Извините, был в боксе. Да, да, ночные опыты. Всеволод Александрович, я не готов. Да, да, в принципе. Полная уверенность. Но мне нужно еще полтора-два месяца. Да, полтора… Но я не готов к докладу… Ну, если вы так ставите вопрос. Но считаю доклад преждевременным. Снимаю с себя ответственность. Да, да, до свидания. Раздраженно кладет трубку. Старуха внимательно смотрит на Майера: – На мене кричит, на тебе кричит. Шайтан, сердитый начальник. Кушай! – протягивает на ноже кусок вяленого мяса. Майер машет рукой: – Нет, спасибо, Галя, – автоматически берет кусок и жует. – Спать иди. Домой! Зачем сидеть? Утро еще не просветлело, окно темное. Осторожный звонок в дверь. Молодая женщина зажигает маленькую лампочку, бесшумно встает, идет к двери. Ребенок спит. Рудольф пришел к своей тайной подруге Анне Анатольевне. В заснеженном полушубке, только шапку стащил. – Что-то случилось? – испуганно замахала ресницами Аня. Рудольф расстегнул полушубок. – Ничего особенного. Сегодня ночью меня вызвали в Москву. На доклад в коллегию. Работа еще не закончена. Глупость какая-то. Но слушать ничего не хотят. Вынь да положь. Я еду, Анюта. Пришел сказать. – Прямо сейчас? – Вечером. Я опыт прервал. Сделать кое-что надо. – А с кем Маша? – Уже договорился. Савелова с ней неделю побудет. – Она ничего? – Всё то же. Спать не ложилась. Сидит в кресле, глаза в одну точку… Аня кладет ладонь на щеку Рудольфу, проводит до лба. – Может, поедешь со мной в Москву? А? Дня на три? – Как? Прямо сейчас? – удивилась Аня. А над бортиком кровати показалась кудрявая голова, засияла, увидев Рудольфа, и вот уже девочка влезла к нему на колени. – А, проснулась наша Крося, проснулась? – он треплет ее по макушке. – С Марьей Афанасьевной договорись, чтоб ночевала с Кросей, и поехали. – Ну так прямо сразу. Не могу. Сейчас хоть и каникулы, но у меня там дежурство в школе какое-то… – Отпросись, перенеси, придумай что-нибудь, а? – Рудя, я постараюсь, мне самой знаешь как хочется… – Дашь телеграмму мне на гостиницу «Москва», и я тебя встречу, ну? …В купе – четверо. Рудольф сидит возле двери, накинув на плечи полушубок, рядом с ним – крепкий, со скособоченным твердым лицом мужчина, скорее молодой, чем пожилой, у столика, с противоположной стороны – красивая женщина с высоко подобранными косами, накрашенная, нарядная, расставляет на столике еду, и напротив Рудольфа – молодой парень несколько деревенского вида, но бойкий и трепливый. – Вот так совсем другое дело, – говорит женщина, – я люблю, чтоб всё было красиво. Сейчас никто и на стол накрыть не умеет, а я люблю, чтоб вилочки, ложечки, тарелочки – всё по местам, и чтоб салфеточка была… – любуется нарезанной ровно колбасой и разложенными аккуратно кусками хлеба. Скособоченный с большим интересом смотрит на женщину, Молодой продолжает давно уже начатую тему. – Так вот я говорю, Людмила Игнатьевна, написал я письмо и жду, ответит или не ответит. Шутка ли – академик! А у нас в сельхозинституте такой народец подобрался – ни поддержки, ничего… – Да вы кушайте, кушайте вот! – предложила Людмила Игнатьевна, и Скособоченный взял бутерброд. Увлеченный своим рассказом Молодой человек тоже протянул руку. – Ну, я решил самостоятельно, на свой риск. Я их взял и у себя в сарае стал воспитывать, приучать постепенно к морозу. Уже третье поколение идет. Морозоустойчивые. Сделал я доклад, они меня вроде как на смех подняли. Тогда я и написал. А что? Прямо в Академию. Двух недель не прошло – приглашение приходит. Я, слова ни сказамши, отпуск взял и еду вот. У нас вся семья такая: если кто решит что – уже не отступит… Зябко поводит плечами Рудольф. Парень обращается к нему. – Вот вы, извините, кто по специальности? – Я? Медик. – Это хорошо, это хорошо. Значит, вы тоже идею биологическую понять можете. О наследовании благоприятственных качеств под влиянием воспитания… правильного воспитания, хочу сказать… – А-а… – протянул Рудольф. – Я, видите ли, микробиолог, боюсь, мой объект живет по другим законам. – Как это по другим? Как это по другим? – закипятился Молодой. – Мы все по одному закону живем, по марксистско-ленинскому! – Да вы покушайте, покушайте! – забеспокоилась дамочка. – Это безусловно, это не вызывает сомнений, – серьезно подтвердил Рудольф. – Только микробы об этом не знают. – В наше время все об этом должны знать! – запальчиво продолжал парень. – В прошлом году у нас среднемесячная за февраль была двадцать девять градусов. А гуси мои прекрасно перенесли. А сарайчик из фанеры, из ничего, можно сказать. Ведь если, скажем, опыты пойдут на крупном рогатом скоте, если воспитать, приучить к морозу всю скотину, и коровников можно не строить. Здесь польза какая для государства возникнет… Отодвинулась дверь, всунулась проводница. – Я подсажу к вам старуху, стоит в тамбуре, а? Не возражаете? Она на четыре часа всего, а? – Да пускай, пускай сидит! – парень отодвинулся, освобождая место, в дверь протиснулась старуха с узлами. – Можно попросить у вас чаю? – спросил Рудольф Иванович у проводницы. – Какого чаю? Теперь до утра, выпили уже чай! – отрезала проводница. Начали укладываться. Рудольф полез наверх, Скособоченный устроился внизу, сняв отороченные собачьим мехом летные сапоги. Старуха, подобрав ноги в растрепанных больших ботинках, притулилась в уголке, в ногах. Молодой пошел в тамбур. В тамбуре – клетка с двумя гусями. Он наклонился, сунул кусок размоченного хлеба проснувшимся птицам, погладив высунувшуюся шею. – Молодец, молодец мой, в Академию едем, так вот! – похлопал по плотной белой шее. Рудольф кутается в поездное легкое одеяло, надевает меховую шапку. Скособоченный тихо спрашивает у красивой Людмилы Игнатьевны: – А вы сами с Москвы? – Да. Урожденная москвичка. На Лесной улице с рождения проживаю. – Лесная – это где? – Возле Белорусского вокзала. – Знаю, знаю Белорусский. А что, может, в гости пригласите, а? – Ой, и не познакомились толком, а уже – в гости. – Я бы в гости пришел, и познакомились бы поподробнее… Адресочек дайте… Старуха внимательно разглядывает стоящие перед ней сапоги Скособоченного. Хорошие сапоги. И снова – через заснеженную пустыню идет состав. В свете фар – вьюжное пятно снега и ветра, сугробы, сугробы… Проводница со стаканом чая открывает дверь купе: – Эй, кто чаю-то хотел? Здесь, что ли? Все еще спят. Рудольф Иванович свешивается с верхней полки, берет чай. – Спасибо. Большое спасибо. – Да ладно. Проводница уходит. Идет к печке, моет стаканы. В тамбуре приоткрыта дверь. Пассажиры просыпаются. Поезд замедляет ход. – Ой, выйдите, пожалуйста, мне одеться нужно! – требует Людмила Игнатьевна. Проснувшийся Скособоченный шарит рукой свои сапоги. Их нет. Старухи тоже нет. Зато на полу лежат растоптанные женские туфли со шнурочками. – Сперла! Ну бабка! Сперла! – радостно заявляет Молодой. – Как это сперла? – не понимает бывший владелец сапог. – Как это? Ну, я ей устрою! Дай мне твои ботинки, на станцию выйти! – просит он у Молодого. – Да мне самому надо выйти! Как же я-то буду? – Ну надо же, ну надо же! – сдерживает смех Людмила Игнатьевна. – А вы, извините, не выходите? Я бы ваши ботинки надел, а? Мне на станции непременно выйти надо… – искательно обратился пострадавший к Майеру. Майер поморщился, переспросил. – В чем дело? – Да, понимаете, старуха тут сапоги сперла, мне бы выйти на станции, позвонить, чтоб задержали, – горячо сказал Скособоченный. – Надевайте, – поморщился Рудольф, и сосед вбивается в Майеровы ботинки. Телеграфное отделение железнодорожной станции. Скособоченный рывком открывает дверь. – Куда? Сюда нельзя! – кричит служащая. Скособоченный вынимает документ, сует ей в лицо, она оседает. Он садится на стул. – Соедини по линии… И снова поезд – по обжитым среднерусским местам, уже приближаясь к Москве. Вокзал. Казанский, конечно. Народ вываливает из вагона. Понуро бредет Майер. Толпа рассасывается. У вагона остается только парень с клеткой, в которой плотно лежат накрепко замороженные гуси. Он сидит перед клеткой на корточках и шепчет: – Это что же такое? Это что же такое? И не так уж холодно было? Слезы текут по красному здоровому лицу. …Утро в семье Журкиных. Голый круглый стол, сковорода на столе. Быт с сильным оттенком военного коммунизма. Ида Абрамовна Журкина, женщина некрасивая, но с горящим взором, отложив газету, объясняет мужу: – Нет, Алексей, нет, ты этого не видал. А я нагляделась! Какие это были люди! Мужественные! Бесстрашные! Талантливые! Это были друзья моего отца, и последние годы его жизни – н был прикован к постели – они его навещали постоянно, а я всех, всех их знала, любила, восхищалась. Разобраться, конечно, не могла, девочка была, совсем молоденькая, но ведь и отец – тоже не разобрался, а он был ума необыкновенного, честности, мужества, ну, сам всё знаешь. Так вот, они все переродились! Все! Я плакала над их выступлениями, потом уже, на процессах. Уму непостижимо! Но здесь есть какая-то роковая закономерность – интеллигенция не пошла за партией до конца. Они переродились. И эти ужасные корни, которые они успели пустить, их надо выжигать каленым железом. Иначе – революция погибнет! Алексей Иванович слушает внимательно и шкрябает вилкой по сковородке, соскребая остатки картошки. – Ты права, конечно, я и не возражаю, – заметил он вяло. Ида Абрамовна развернула газету, лежащую у нее под локтем, и стала искать в ней нужное место. – Где-то тут… подожди минутку, – она ворошит газету, но место всё равно не находится. Алексей Иванович взглянул на часы. – Пора, Ида! Я задержусь, сегодня у меня коллегия, – и он встал из-за стола, но Ида всё ворошит газету, и безуспешно… …Профессорская квартира Гольдиных. На подносе расставлены приборы для завтрака, яйцо в подставке, джем – всё не то по-старорежимному, не то по-европейски. Домработница Настя, немолодая, аккуратная женщина, несет поднос в столовую. Настя ставит поднос, стучит в дверь, выходящую в столовую. Кричит: – Илья Михайлович! Завтрак на столе! Открылась дверь, выходит Илья Михайлович Гольдин, рослый, плотный, немолодой и, пожалуй, мрачноватый человек. – Спасибо, Настя! Кричит: – Соня! Что ты возишься! Илья Михайлович просматривает газету. Входит жена Соня, седая, красивая, сухая. – Я, как всегда, первый! Где Лена? – Лена ушла сегодня пораньше, что-то у нее с лабораторными не ладится. – Очень плохое образование, насколько могу судить, очень плохое, – твердым голосом сказал он. – Ты хочешь сказать, что в Вене учили немного лучше? – язвительно спросила жена, и началась их словесная игра, только им одним понятная… – Да, совсем чуть-чуть. А, может, мне показалось… – Ах! Илья Михайлович! Вы, кажется, излишне восторгаетесь буржуазной наукой! Когда я училась в Сорбонне, педагогический процесс был поставлен из рук вон плохо! Можете ли представить, что профорги не проверяли посещаемость студентов?! – Какой кошмар! Сет импосибль! …Разгороженная перегородкой комната. В постели – супружеская пара Есинских. Лет им под пятьдесят, но Вера Анатольевна держит свой возраст хорошо. Лицо молодое, живое, светлое. Приставила губы к уху мужа: – Костя, спят? Константин Александрович прислушался. – По-моему, спят. – Нет, там возня какая-то. Тише! А за перегородкой – совсем юная пара в постели. Молоденький муж спрашивает шепотом у жены: – Как думаешь, они спят? – А чего им еще делать? – в плечо мужу смеется девочка-жена. А Вера Анатольевна, прижимая ладонь, шепчет мужу: – Какая всё-таки дикость, жить вот так, в одной комнате с собственной взрослой дочерью? – Это точно, – шепчет ей в ответ муж и обнимает за плечи. – Я приеду только послезавтра. Вечером у меня коллегия, а оттуда я сразу на вокзал. – Домой не заедешь? – Нет, не успею. Но в Ленинграде у меня дело – оппонентом на защите диссертации выступлю, и в тот же вечер – обратно. И они затаились, потому что из-за перегородки послышалось нежное хихиканье. …У окна – капитан первого ранга Павлюк. Лицо твердое, правильное. Военная косточка. Не оборачиваясь, говорит жене: – Наташа, завтрак с собой… – Ты что, обедать не придешь? – Не смогу. – Опять весь день без обеда? Опять язва откроется, Сережа, – говорит Наталья, заворачивая бутерброды. – Может, успеешь заехать? – Не успею, – лаконичный ответ. На улице урчит машина. – Я пошел. Хлопнула входная дверь. Хлопнул лифт. Уехал. Жена качает головой. …У зеркала Тоня Сорина. Приплетает толстую фальшивую косу к своим волосам. За ней мрачно наблюдает муж, Александр Матвеевич Сорин. Смотрит тяжело, с давно накопленным раздражением. – Всё, Тоня, у тебя фальшивое. И коса тоже. – Только сейчас заметил, да? – Нет, давно уже. Я когда на подушке первый раз твою фальшивую косу нашел, чуть не умер от отвращения. Тьфу! – Ну не умер же, живой вроде! – Вранье! С самого начала всё вранье, одно вранье! – Александр Матвеевич хмыкнул. – Помнишь, что говорила у Брыновых, когда познакомились, помнишь? Тоня зажала шпильки во рту, отзывается сквозь губы: – А чего мне помнить? У тебя память хорошая, ты и помни. – Я и помню. Как ты врала, что ты врач-невропатолог… – Хорошая медсестра не хуже, чем врач-невропатолог. А не нравится тебе медсестра, могу и уйти. Хоть сейчас. – Да куда ты уйдешь? Куда? – презрительно и безнадежно протянул Александр Матвеевич. – Найду куда. Откуда пришла, туда и уйду, – беспечно отозвалась Тоня. Ей, пожалуй, даже нравится собственное спокойствие. А муж всё больше кипятится. – Знаю, куда уйдешь. На панель уйдешь. – А не твоя забота! – Тоня удовлетворенно смотрела на себя в зеркало, прическа получилась пышная, богатая. – Пустая ты баба, Тоня. Ни на что не способная. Ни супа сварить, ни даже куска хлеба в дом купить… – А ты как придешь в отделение, ты сразу бабу Дусю пошли, она сбегает. Или Алку. Они всё для тебя с удовольствием… – Тоня нагло усмехается. – Ладно, пошли. Опоздаем. – Александр Матвеевич встает из-за пустого стола, отодвинув чашку. – А ты иди, я и без тебя дорогу найду, – отрезала Тоня и снова повернулась к зеркалу. Хлопнув дверью, Александр Матвеевич вы шел из дому. …В гостинице «Москва», возле столика администраторши стоит горничная. – Я вхожу в номер, Татьяна Александровна, и понять ничегошеньки не могу. Наматрасник на полу, не поверите… – Как это? – удивляется администраторша. Возле столика – Майер в заснеженной шапке и полушубке молча ждет, пока его заметят. Но его не замечают, продолжают интересный разговор. – Да так! Наматрасник на ковре, одеяла, подушка, всё на полу… – Да ты что, Вера? – Да она привыкла, видать, на полу спать… Горничная прыскает: – Депутатка, депутатка, а народ-то дикий… – А ты думала, она ордена навесила и сразу… – Простите, – вмешался Майер, – посмотрите бронь. Майер моя фамилия. Администраторша недовольно зашелестела бумажками. – Есть. Тридцать шестой. Паспорт ваш, – не поднимая головы, сказала администраторша и впялилась в паспорт. В конце коридора появилась туркменка. Немолодая уже, рослая, в ярко-полосатом платке, повязанном косо и скрепленном на виске, в тяжелых серебряных браслетах, серьгах, кольцах. На шелковом полосатом платье – вперемешку с тусклым серебром и сердоликами – медали, какие-то значки, чуть не ГТО, орден Ленина, куча звенящего яркого металла. Подошла к столику. Остановилась, улыбнулась приветливо. Брови дугами, глаза длинные, узкие, впалые щеки, тяжелые губы – красавица. Да и пожалуй, лет-то ей не много. Майер посмотрел на нее со вниманием. Она улыбнулась застенчиво: – От вас холод идет, – и натянула плотнее на плечи шаль. – Тридцать градусов, не меньше, – улыбнулся Майер, разглядывая эту восточную диковинку. – А я домой еду, в Ашхабад. Там тепло, – отозвалась она. И, повернувши подбородок на высокой шее к администратору, почти повелительно сказала: – Номер примите. И ушла. Администраторша и горничная оторопели. – Ишь, королева. А спит на полу! – только и сказала горничная. Майер принял паспорт, ключ от номера и, улыбаясь, пошел по коридору. Номер оказался небольшим, но роскошным. Майер огляделся, скинул полушубок, потер озябшие руки. Набрал номер. – Лора! Приехал на дня три-четыре. Конечно. Нет, нет, остановился в гостинице «Москва». На доклад приехал. Вечером обязательно приеду. Промерз ужасно. Может, простудился. Нет, всё равно приеду. У меня просьба к тебе. Анечка, возможно, завтра приедет. Ты приютишь ее на пару дней, а? Одна, одна, без дочки. Ну, о чем ты говоришь, Лора? Всё то же, всё то же. Смотрит в одну точку, почти ничего не ест. Не говорит, не ходит. В кресле. На ночь в постель перекладываю. Припадков таких больше нет. Дорогая моя, ты ошибаешься, не пять лет, а уже восемь. Ну ладно, что об этом. До вечера. Вечером поговорим. Смотрит на себя в зеркало. Проводит рукой по щеке. Зарос… Выходит в коридор, спрашивает у горничной: – Скажите пожалуйста, есть в гостинице парикмахерская? – Есть, на первом этаже. Майер смотрит на часы… торопливо идет к лифту. В зеркале отражение – руки мастера с опасной бритвой ловко орудуют над щекой Майера. Голос парикмахера: – Вам повезло. Я сегодня пораньше на работу пришел. А обычно я попозже… Майер кашляет, хочет заслонить рот, но он завернут в простыню, парикмахер поглаживает его по плечу и отодвигает бритву: – Вы уж откашляйтесь как следует. Майер извиняющимся голосом: – Видимо, в поезде простыл… сквозняк. – Некоторые удивляются, что у меня опасная бритва, не понимают, что она бреет чище. И вообще – красиво… Парикмахер вытирает лезвие, оно блестит. Заседание коллегии Минздрава. Восемь важных персон внимательно слушают доклад. Один в военной форме. Это полковник Павлюк. Майер заканчивает свое выступление. – Теперь, как вы видите, совершенно очевидно, что выбор нами для работы высоковирулентного штамма был вполне оправдан. И хотя работа, с моей точки зрения, еще не доведена до полного завершения, в сущности, она уже сделана, и скоро в нашем распоряжении будут первые образцы новой вакцины. Она работает против всех известных штаммов чумы. Есинский задает вопрос: – Скажите, пожалуйста, Рудольф Иванович, сколько с вашей точки зрения, понадобится времени для того, чтобы передать вакцину нашей промышленности и насколько сложна может оказаться промышленная технология? Майер потер виски руками, до него с трудом дошел смысл вопроса. Видно, что ему совсем невмоготу: – Чтобы окончательно… нам надо около полутора месяцев, чтобы полностью быть уверенным в препарате. Около трех месяцев понадобится на испытание, потом производство опытной партии, а остальное уже не зависит от меня. Скорее – от финансирования производства, от его организации. Технология… В технологии, вероятно, не будет ничего принципиально нового, кроме повышенных требований к технике безопасности. Григорьев, председатель коллегии, смотрит на часы. – Товарищи! Сегодня мы с вами присутствуем при исключительной важности… важности для всего человечества – я бы сказал – событии. Создание вакцины – еще один шаг на пути к полной победе коммунизма во всем мире, еще одно доказательство торжества мудрой сталинской политики. Поздравим Рудольфа Ивановича. Спасибо за вашу работу, за доклад. Прошу вас завтра прийти ко мне на прием к двум часам, надо будет проработать решение. Члены коллегии зашевелились, расслабились и начали потихоньку расходиться. Есинский подошел к Майеру. – Рудик! Поздравляю тебя! Блестящая работа. Но Майер потер глаза и ничего не ответил. – Ты что, устал? К председателю коллегии Григорьеву подходит полковник Павлюк. – Всеволод Александрович! У нас будет беседа по поводу этой работы. Я думаю, ее надо закрывать и переводить в наше ведомство. Подумайте об этом. И мы вопрос рассмотрим в ближайшее время. Григорьев понимающе кивает. Есинский снова подходит к Майеру: – Да что с тобой, Рудольф? Майер: – Видимо, в поезде простудился. Боюсь, пневмония начинается. Коронный номер мой, – с трудом проговорил Майер. – Погоди, я попрошу машину, чтобы тебя отвезли. Ты где остановился? …К особняку президиума (видимо, это здание президиума Академии медицинских наук на Солянке) подкатывает машина, Есинский сажает Майера на заднее сидение и машет рукой. – Выздоравливай, Рудольф! Позвони мне послезавтра, я приеду из Питера и зайду к тебе! Ты молодец, ей-богу! …В купе Анечка вдвоем с пожилой интеллигентной женщиной. Чайные стаканы на столе. Полумрак и дорожный уют. – Ну надо же! – удивляется Анечка. Случайная попутчица вроде, а оказывается, такой близкий человек… Такая неожиданность! Мне мама про вас столько рассказывала! Леночка Браславская! Даже про вашу аптеку рассказывала и показывала мне дом, в котором она была. – На Дворянской… – почти шепчет пожилая дама. – Ну да, на Гоголя! – Знаете, Елена Яковлевна, у меня ведь до сих пор хранится мамина шкатулка из карельской березы, с письмами, и там много писем от вас. – Шкатулку эту я Наде и подарила, на шестнадцатилетие. Двенадцатого мая девятьсот десятого года. – Да что вы! Помните мамин день рождения! Поразительно! – Всё помню, детка. Всё, всё помню. И как на каток ходили, и как нас впервые пригласили на бал, и как мы в один день заболели скарлатиной, – а потом в один и тот же день пришли в гимназию и плакали от радости. У нас было исключительное, необыкновенно счастливое детство. Столько было веселья, музыки. Надя была такая музыкальная. Исключительно! – Она была прекрасным музыкантом, но карьера исполнительская не получилась. Всю жизнь преподавала, и со мной занималась с раннего возраста. Я ведь тоже преподаватель музыки, Елена Яковлевна, – улыбнулась Аня. – И похожа, очень похожа на маму. Чем больше я на вас смотрю, Аня, тем больше нахожу общих черт. – Мама говорила, что вы расстались с ней еще до революции, перед войной. Она думала, что вы живете в Болгарии… или во Франции? – Нет, всё было совсем не так. Перед войной мы с мужем поехали в Персию. Он был дипломатом, на царской службе. Жили потом в Стамбуле. Во время революции вернулись в Россию. Он был как раз из тех немногочисленных дипломатов, которые стали служить новому правительству. А теперь… Не знаю, жив ли муж… Он… словом, без права переписки… Всех, всех потеряла, – спокойно, без эмоций произнесла Елена Яковлевна, – Какая в этом ирония – еще пять лет тому назад Надя была жива, а я и не знала. Давно ее похоронила. А какие родители у нее были! Дед ваш, Аня, был председатель дворянского собрания Саратова… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ИТ» Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию:https://tellnovel.com/lyudmila-ulickaya/chuma-ili-ooi-v-gorode