Стихи Олег Павлович Лялин Книгу составили стихи Олега Лялина (1937–2010) – петербургского поэта, творчество которого неразрывно связано с городом, его судьбой и историей – но и судьбой и историей страны, биографией и духовными поисками автора. Этистихи передают сложный ритм второй половины ХХ века, культуру и язык столь недавней и в то же время навсегда ушедшей в прошлое эпохи. Предисловие В жизни и творчестве петербургских поэтов город играет совершенно особую роль. Для Олега Лялина Петербург–Ленинград был живым существом, собеседником, источником энергии и вдохновения. Порой он ощущал город как камерное, интимное пространство, порой – как проекцию России или модель мироздания. В его городе-палимпсесте спрессованы разные культурно-исторические пласты, а поэтическая память, нарушая привычную хронологию, в одном и том же месте может спонтанно разыграть сцены из петровского или пушкинского времени – и блокады Ленинграда. Олег Павлович Лялин (1937–2010) родился в клинике им. Д. О. Отта, рядом со Стрелкой Васильевского острова – позже Стрелка станет главной мифической точкой в его личной городской топографии. Дом, где жили его родители, где он провел несколько первых лет жизни и куда вернулся в юности, находится на углу Среднего проспекта и бывшей Съездовской, а ныне Кадетской линии. Беззаботное детство длилось недолго: вскоре началась война, блокада, голод. В раннем возрасте Олег потерял обоих родителей (отец с фронта не вернулся, мать погибла, когда ему было семь лет). Ощущение сиротства и бездомности, мерцающий в глубинах памяти образ матери, опыт скитаний по «ленинградским трущобам» позднее найдут отражение в его стихах. В детском доме, куда его поместили после войны, мальчику посчастливилось встретить чутких педагогов, о которых он навсегда сохранил добрые воспоминания. В школьные годы он начал заниматься спортом, отдавая особое предпочтение боксу как благородному способу постоять за себя и защитить слабых. Именно в детском доме он усвоил жесткие принципы, которым не изменял никогда, часто в ущерб собственным интересам: прямота, нередко граничащая с резкостью, щедрость, презрение к любым, подлинным или мнимым, компромиссам с совестью, абсолютное пренебрежение бытовой стороной жизни и культ дружбы. Он многих очаровывал, увлекал, вдохновлял, другим казался наивным идеалистом. Олег Лялин окончил 141-ю среднюю школу, а летом 1956?г. был призван в армию. Первые четыре месяца службы он провел в Казахстане – в его дневнике сохранились откровенные записи о беспорядочности и бессмысленности легендарной кампании по освоению целинных земель. Спасением оказался перевод в авиацию, в Эстонию. Вернувшись после армии в родной город, он поступил в Горный институт. Многие годы Лялин проработал во ВНИМИ (Всесоюзном научно-исследовательском маркшейдерском институте) на Васильевском острове, где конструировал приборы для испытания горных пород. Но – параллельно с профессиональным интересом к земным недрам в нем постоянно пульсировало желание проникнуть в иные, нематериальные сферы бытия, разгадать законы Вселенной и свое предназначение. В 1970-х гг. он начинает заниматься йогой, увлекается восточной философией, экспериментирует с традиционной медициной. В 1990 г. духовные поиски приводят его к Сахаджа-йоге, и он становится активным последователем основательницы этого направления, Шри Матаджи Нирмала Деви. Он никогда не выходил из дома без тетрадки и ручки. Спонтанно возникавшие в его сознании стихотворные строки он часто записывал на бегу, в метро или во время долгих прогулок по городу, в путешествиях по Кавказу или по Волге, почти всегда указывая место и точное, вплоть до секунд, время их создания. Стихи Олега Лялина – это диалог с миром, попытка понять себя, обратить в слова те вибрации и информационные потоки, которые ощущаются на уровне интуиции. И, несомненно, творчество давало ему ощущение свободы и преодоления физических, идеологических, бытовых, географических и иных пределов. Его поэзия свидетельствует о том, что и в тоталитарном пространстве мертвых слов, готовых формул и ложных смыслов человек всегда имеет возможность отринуть предлагаемые правила игры и остаться верным своему личному мироощущению, эмоциям, языку. Среди его постоянных мотивов были Петербург; война, блокада, Победа; космос и всепроникающая субстанция духа; русская культура; поэзия; мудрость природы, оттеняющая человеческое безумие; личная судьба и круговорот российской истории. Ряд стихов был написан к встречам с одноклассниками-детдомовцами (это своего рода печальная советская вариация лицейских годовщин Пушкина). Лялин постоянно читал стихи, биографии любимых поэтов (среди которых особое место занимал Сергей Есенин), работы по филологии, сам экспериментировал с различными стихотворными формами и жанрами (сонет, венок сонетов, поэма, хайку), интересовался стихотворным переводом. Через собранные в этой книге тексты проступает сложный узор человеческой жизни – уникальной и в то же время неразрывно связанной со своим временем, его ритмом, культурой и эстетикой. МарияРубинс Я не считал свои года, Как не считает лето травы. Сплелись морщины в невода С уловом боли и забавы. Да по ночам по сердцу бьет Табун моих воспоминаний… Душа лишь знает перелет К планетам будущих свиданий. 1972 Иоанновский мост Иоанновский мост – старина золотая: Все изящно, красиво и тонко. И недаром орлы на столбах, не слетая, Восхваляют художников звонко. У решеток рисунок прозрачен и прост. Перед ними застыли горгоны. И лавровый венок из металла пророс, Змеи слушают мирные звоны. И разящие стрелы лететь не хотят. Копья тихо стоят в карауле. И щиты и мечи тишину эту чтят, Утомившись в воинственном гуле. А когда надвигается черная ночь, Уж готовая скрыть красоту, Фонари ей кричат: прочь, бездушная, прочь! Ты не будешь плясать на мосту. 1969 Фото: Ноах Рубинс *** Я помню утро: на обоях солнце, Тишь летняя. И тополиный пух Влетает в растворенное оконце, В моих ладонях греется, как дух. А комната – чиста и белоснежна. Все в кружевах: комодик, стол, кровать. И, отдыхая после ванны, нежно Вздыхала, вспоминая что-то, мать. Укрывшись простынею, на крутую Постель облокотилася она И, теребя волос копну густую, Запела, словно берегу волна. Я, как от солнца яркого в июле, Был ослеплен земною красотой И, растворяясь, словно в дивном гуле, Испуганно парил над высотой… Знать, оттого не раз прощал измены Я женщинам и просто и легко, Что образ тот лебедушкой из пены Передо мной взмывает высоко… 1970-е гг. Остров Валаам Здесь Петр Великий царственным перстом Вновь возродил угасшую обитель. И каждый шаг свой застолбил крестом Игумен Дамаскин – суровый житель. И белый скит, как символ чистоты, Пророс из скал земли обетованной, Чтоб мы познали чудо красоты, Любили жизнь без шелухи парадной. Здесь ты не встретишь золотых хором. Здесь тишина в душе поет органом. Ее нарушить смеют только гром Или ветра, ворвавшись ураганом. Здесь мудрость изливается с небес. Покой нисходит к травам и озерам. Здесь можно, проходя сквозь мыслей лес, Увидеть Душу просветленным взором. 1971 Сад на площади Искусств Овальный зал с паркетами дорожек, С развесистыми кронами каштанов, С изгибом талий, хороводом ножек, И женских губ – с окраскою тюльпанов. У пьедестала Пушкина – букеты. Поэт благодарит своих поклонниц, Их спутникам любезно шлет приветы И молча терпит суесловье сводниц. У ног его народ сидит и дремлет. В музей проходит или ждет свиданья. По вечерам театру чутко внемлет Иль наблюдает ласточек порханье… В ночной тиши, когда толпа растает И фонари померкнут, дышит сад И Пушкина живого вспоминает… И нынешней поэзии не рад. 1980 Фото: Артур Махлаюк *** Пусть завтра умереть. Сегодня – жить! Касаться ветра влажными губами, И солнце, и любовь без меры пить, Брести по травам за стадами. Пусть завтра умереть. Сегодня – быть! И плакать, ревновать и ошибаться, И сквозь торосы неудач проплыть, И никогда беде не поддаваться. А если вдруг тебя обложит смерть, И не найдется выхода из плена, Ты не забудь, что истина нетленна: Сегодня – жить! Хоть завтра умереть. 1973 *** Пишу стихи не ради славы И не для звяканья монет. Они во мне кипят, как лава, Сквозь кратер сердца рвутся в свет. Не спеленаешь их рассудком И окриком не оборвешь. Им не играется побудка, Их лестью спать не зазовешь. Они порой молчат упрямо, Скрываясь в тайнике души, То вдруг рванутся к солнцу прямо — Тогда сомненьем не греши. 1973 *** На призрачной орбите ночи Луна повисла перстеньком. 1973 *** Будто сорванный лист на ветру Колышется нежная бабочка. 1973 *** Залива лед, как мокрый сахар, И цвет, и прочность потерял, И ветер западный, как пахарь, На целине его застрял. 1973 *** Весною без причин особых В ладони просится Земля. И мысли ищут песен новых, Давая рифмам шенкеля. 1973 В Соловьевском саду* Притихли аллеи. Фонтаны давно заржавели. В чугунных решетках проломы, как шрамы, черны. Здесь клекот орла и военные трубы отпели, Но чувства, как в юности, этому саду верны. Сюда прихожу, не случайно, в скучающей лени, А трепетно, тихо, с печалью прозрачной иду, Чтоб снова увидеть и детства крутые ступени, И юности шрамы, и верного сердца звезду. 1985 * Соловьевский сад – неофициальное название Румянцевского сада, расположенного на Васильевском острове, у Университетской набережной. Фото: Артур Махлаюк *** Не оставляйте нас, фронтовики. Земля по вам еще не стосковалась, Еще вас помнят звонкие клинки И на прикладах ваша соль осталась. Мир с вами и надежней и добрей. Жестокий век становится моложе. Мальчишки из объятий матерей Уходят в мир возвышенней и строже. Но вы все чаще сходите с орбит, В земле усталой ищете покоя. А жизнь неутомимая трубит: «Фронтовики, не выходить из строя!» 1973 *** Мы в городах оторваны давно От рук земли, от запахов тумана. И трав настой в дешевое вино Преображаем с ловкостью шамана. А в пятьдесят, утратив гордый пыл, На все брюзжим и безнадежно вянем… А время мчится табуном кобыл… Мы от него безжалостно отстанем. 1973 *** Вы далеки от звонкого стиха, Как меч бумажный от жестянки ржавой. И в каждой строчке ищете греха, Как будто я крестился Окуджавой. То Северянин мельтешит во мне, То вдруг Есенин запевает пьяно… Мои стихи родились не во сне, Скорее в зарослях бурьяна Да в сосняке, на берегу реки, Где солнцу кланяются рыбаки. 1973 *** Остались мне от войны, от блокады Жизнь – за троих, за троих – смех. Лишь Пискарёвка в кольце ограды Вечным плачем одна на всех. 1973 *** А детство, даже блокадное, Всегда совершенства искало. И сердце, до сказок жадное, Пушкина томик листало. 1973 *** На Васильевском острове, в старой квартире, В затемненной комнате, без мамы и слез, Жил, подобно мишени в тире, Трехлетний мальчик, не знавший грез. На стене отсыревшей черной тарелкой Дрожало радио воем сирен. Каким-то чудом жила этажерка, На ножки задние сделав крен. Хранила она разноликие книжки И вазы ажурные из стекла. И книжки часто дарили мальчишке Сказки, где жизнь красиво текла. А вазы, когда зажигались свечи Или буржуйка пела в углу, Вдруг начинали тихие речи, Мерцая радугой на полу. Мальчик, наверно, привык к обстрелам И с голодовкою свыкся тоже. Он до войны рос смешным пострелом И был для мамы всего дороже. А теперь, на Васильевском, в старой квартире, После холода и войны Маленький сказочник в темном мире Слушает музыку тишины. 1973 *** Куда несет меня теченье? В каком водовороте сгину? И жизни жуткое мученье Когда навеки с сердца скину? Устал я. И других измучил. Вокруг лишь жалобы да стоны. Судьба, как в ребусе излучин, Какие мне хранит затоны? Все просто кажется порою, И вдруг – тупик, и нету хода. И кажется: себя зарою В бурлящей пене парохода. Барахтаюсь, глотаю воду. Тону, нет сил сопротивляться. Но случай вдруг относит к броду, Чтоб вновь мне жизни удивляться. 1977 *** Мне солнце улыбается в лазури, Живительную прану льет в меня. И даже рев неумолимой бури Доходит ржаньем дикого коня. И ни испуга в сердце, ни томленья. Смеется жизнь вокруг и ворожит. И легкая вуаль воображенья Над каждым чувством трепетно дрожит. 1973 *** Весна и женщины преображают мир. Струят тепло нам в грубые ладони, Чтоб страсти, словно бешеные кони, Не унесли нас на кровавый пир. Нас награждают женщины любовью Не для того, чтоб враждовали мы, Вгоняли солнце в катакомбы тьмы И орошали землю пряной кровью. Весна нам стелет под ноги цветы, Чтоб женщину мы ими украшали, Чтобы добро со злобой не мешали, Над юностью не ставили кресты. Весна и женщины любовью рождены И для любви. Нам это помнить надо, Чтобы войны постылой канонада Не расколола мирной тишины. 1972 *** Не тревожьте меня. Я устал. Силы выжаты будто сок. И души голубой кристалл Рассыпается в мелкий песок. Мне сегодня – тысячи лет. В сердце – жуть от вселенских мук. Я сегодня – как желтый скелет, Как волшебник – без глаз и рук. Я прошу: не тревожьте меня. Дайте сердцу побыть в тепле. Я еще поменяю коня, Снова буду сидеть в седле. 1969 *** Не говори. Ответ мне ясен — Ты болен, занят иль устал… Я вновь один, как старый ясень, Что при дороге пыльной встал. Я, как и он, под осень таю От бесконечных, злых дождей, И мшистой грустью обрастаю При виде клина журавлей. Мне жутко будет от метели, От зимней тягостной ночи… Ну что ж, коль чувства облетели, Так не заманят – калачи. 1969 *** Годами боль во мне качается, Как люлька в тягостной ночи. Ни на минуту не кончается, Хоть ей анафему кричи. То одиночеством затянет, То горькой думою запьет. И жизнь так безнадежно вянет И безразличьем сердце бьет. И мысли черные тягучи И тайно тянутся к петле. Судьба, как грозовая туча, Все ниже клонится к земле. Но знаю я: тот миг настанет, И траур жизнь перехлестнет. И все на место сразу встанет, И боль колени подогнет… 1969 Весна Как все же радует весна… Сквозь стужу, прячась за метелью, Она вначале, как струна, Звенит веселою капелью. А чуть апрель качнет крылами — Снега осядут, треснет лед, И черно-белыми следами Весна на землю опадет. Земля, счастливая, оттает. Забудет завыванья вьюг. И стаи птичьи бросят юг, И север родиной им станет. С певучим треском лопнут почки. Листва проклюнется… и вдруг По небу огненные строчки Гроза разбрызгает вокруг. (1980?) Песня Одуванчика тонкая ножка И серебряный шар головы… Потерпи, буйный ветер, немножко, Дай цветку постоять у Невы. Он реке подарил свое солнце, Превратился в серебряный звон. Потерпи, буйный ветер… В оконце Парашютики выбросит он. Одуванчика тонкая ножка И серебряный шар головы… Потерпи, буйный ветер, немножко, Дай цветку постоять у Невы. 1978–80 *** Душа озарена! Рокочет гром. Лечу! Куда? – Не ведаю покуда. Иль то иных миров ракетодром, И ждет меня неведомое чудо? Глаза прикрою – видится звезда. Сквозь голубой туннель – ее сиянье… Так в детстве уносили поезда Мечту мою на вечное свиданье. Раскрепощаюсь. Выплываю в свет. В блаженстве растворяюсь… И невольно, Душа, забыв скрижали давних бед, Парит над Вечностью привольно! 1980 Владимиру Балыбердину* Вершин не покоряют. К ним – восходят. Там, на вершинах, душу познают. И на подходах к ним – себя находят Иль в слабости и трусости снуют. Лавинам салютуют не для славы. Их канонады бросят сильных в дрожь. У гор свои законы, мир и нравы. Там не в цене ни слезы и ни грош. Там мужество – вот золотые слитки. Там техника и стойкость – вот заслон. Там камнепады бьют, словно зенитки, В тебя в упор со всех пяти сторон. И если не сорвешься с вертикали, Расщелины и ледники пройдешь, Твоя душа познает свет и дали. Ты бесконечность сердцем обретешь. 1982 * Владимир Балыбердин (1948–1994) – первый советский альпинист, взошедший на Эверест 4 мая 1982 года. *** Все у?же круг испытанных войной. Все выше слава ратников Победы. Немеркнущая память над страной Хранит в себе и горечи и беды. Год 45-ый… Майская теплынь… И слезы счастья на лице солдата… И радости прогоркшая полынь… И, словно кровь, запекшаяся дата. 9 мая 1983 *** Опять в неведомые страны, Душа, лети! Пусть ждут тебя и боль, и раны, Не отступи. Не остудись, душа хмельная! — Вперед и ввысь! У времени рука стальная, Не отступись. Поэты знают: трудна дорога Вперед и ввысь. Поэты помнят: талант от Бога! Не отступись! 1984 *** Мне снятся кони по ночам Под шорох шин и лязг трамвайный. И по асфальтовым плечам — Копытный звон, как звон хрустальный. И снится вместо черных труб, Кадящих гарью и дымами, Весельем пенящийся сруб, Пропахший лесом и хлебами. В нем вздохи желтых половиц, Как женщин легкое раздумье. И тень от елочных ресниц На стенах, как вуаль колдуньи… *** Как души мало объяснимы, Так и костры в вечерней мгле. И струи пламени, как нивы, Качают песни на Земле. Я эти песни сердцем слышу В безмолвном трепете огня. Парит душа все выше, выше Над пеплом прожитого дня… Я погружаюсь в размышленья, Как солнце вечером в зарю! И нежный аромат волненья Стихам невольно подарю… На смерть Л. И. Брежнева Ушел тяжелобровый говорун. Опричнина повластвует теперь. Россия знала мало звонких струн, Куда привычнее ей стон потерь. Душа болит в предчувствии беды. У КГБ – история черна. Меч обнажен. Кровавые следы Дай Бог, чтоб не увидела страна. Не повторись, истории спираль… Народ опять насторожил свой слух. Проложена стальная магистраль. Куда и кем? Ответит время вслух! 22 ноября 1982 *** Терзать себя и ревностью, и гневом Достойно ли твоих и дум, и лет! Дарила женщина свою любовь с напевом, И в нем звучал прощания сонет. Истаял звук. И молодое тело Уже другому дарует напев. К чему же так угрюмо и так смело Ты осуждаешь легкокрылость дев? Поэту ли изменою терзаться! Ушла – одна, другая – ждет тебя. Любовь всегда любовью будет зваться, Пока в ней страсть как всполохи огня. 1987 *** Я как в тюрьме: тоска и боль разлуки, Лишь изредка мелькнет твое лицо. Коснутся лба изнеженные руки, И снова – одиночества кольцо. Я задыхаюсь от раздумий часто, От ревности сгораю по ночам, А ты наивно легкое участье Ко мне несешь, как уголья к свечам. К чему уют в ознобе ожиданья? К чему слова, когда ответа нет? Мне радости короткого свиданья Все чаще дарят горечи сонет. 1987–88 *** Ты помнишь ночь, и бухту сонную, И лунный блеск в морской волне, Сухумский рейд, дорогу звездную, Настойку грусти на вине? Тогда ты стала мне завещана, Как богом врезанная грусть. И пусть навеки боль обещана, Я от тебя не отрекусь. Не знаю: ждет меня удача ли, Иль топкий берег неудач? Меня не раз разлуке сватали С тоскою, под надрывный плач… И все-таки иду без трепета На перекресток наших встреч, Чтоб страсть твою и влагу лепета В ладонях и душе беречь. *** Каждый вечер, лишь только сумерки Прокрадутся к тебе на крышу, Я с тоскою иду переулками И надежду любви колышу. Мне навстречу плывут прохожие, Смех стучит рикошетом в окна. И мне кажутся все хорошими, И весь мир из улыбок соткан. Ты мне чудишься как сияние И в меня ароматом входишь… Ах, девчонка, мое отчаянье, Ты с ума меня, видно, сводишь… Каждый вечер, лишь только сумерки Растворят силуэты зданий, Я иду к тебе переулками, Чтоб крутить карусель свиданий. *** Листья бьются, как птицы, С лёту в рампу окна. И пронзают их спицы Нудно-злого дождя. Ветер буйствует пьяно, Рвет с деревьев наряд. На рябине лишь рьяно Гроздья ягод горят. Среди мрака и стужи Пламенеют они, Чтоб деревья, как лужи, Застыть не могли… Все же скоро морозы Сдуют пламя с рябин, И от зимней угрозы Черным станет рубин. А земли километры Снега занесут. И свирепые ветры Начнут самосуд. *** Нева осенними ночами, Как нефть, тягуча и черна. И трется о гранит плечами До дна продрогшая волна. Мосты как горбуны застыли И молятся воде в ночи. И желтый блеск фонарной пыли — Как блеск засаленной парчи. Вдоль отсыревших парапетов Столбы угрюмые стоят. А в шашках каменных паркетов Плафоны льдинками скользят. 1969 *** Ночь расколота костылями — Инвалид беспризорный пьян. Он давно не гулял полями, Ему ближе сухой бурьян. Его дом – подворотни и лестницы. Его жизнь – тугая петля. Ночь всегда ему – крик предвестницы, Что тоскует о нем земля. Его силы давно на пределе. Гарь помоек – его тепло. На сухом и скрюченном теле — Горе ужасом проросло. На безликом лице щетина. Хриплый голос – как крик грача. Днем он держит беду, как плотина, Пьяно тело свое волоча. Только ночью, когда устало Стихнет город, как жизнь сама, Инвалид костыли, как кресало, Бьет о трубы его и дома. Колет ночь, безразличье и горе, Раздвигает души тиски, Чтобы днем захлебнуться в море Безысходности и тоски. 1969 *** Я сгорал от вина и простуды, От любви же давно не сгорал. Чувств веселых звенящие трубы Я в походы с собой не брал. И боролся с внезапным порывом, Сердце сдерживал, как орла. Мне все чудилось: над обрывом Все те годы душа плыла. А теперь – ни вина, ни простуды. Полыхает Любовь во мне. И поют мои чувства, как трубы, О веселом и Вечном Огне! 1976 Тополя Искромсаны. Без головы и рук Вновь тополя стоят по Ленинграду. Как будто враг свирепствует вокруг И город хочет взять в блокаду. И чудится мне: артобстрел и смерть. Пожарищами память полыхает. И жутко мне на тополя смотреть, От их уродства сердце высыхает. От этой жути не уснуть в ночи — Все чудится измена где-то рядом. И даже прилетевшие грачи В отчаянье кричат над Ленинградом. А по утрам, идя вдоль тополей, Я будто прохожу по полю брани. Мир за ночь стал бездушнее и злей, Но как и прежде молится герани. Я не кричу и не кусаю губ. Лишь молчаливей становлюсь и суше. И часто без причин бываю груб, Да сердце бьется медленней и глуше. Осень на Валааме Клен рыжий, как экскурсовод, Мне улыбается листвою, И будто пьяной головою Качает желтой кроны свод. Он что-то тоненькой рябине Лукаво шепчет и поет. А та любовь спокойно льет, Свое смущенье скрыв в рубине. А там седеющие горы У ног осин поклоны бьют, И сосны песни в небо льют, И ветры лают, будто своры. Березки стройные грустят, Припоминают праздник мая. И, в тучах клином утопая, Уж гуси с севера летят. Лишь ели сфинксами застыли, Зеленым пламенем горят. И никому не говорят, Что пьяными от лета были. Природа сентябрем грустит И песни птиц припоминает, И холодком листву снимает, И грибникам грибами льстит. Брусника высыпала рьяно Из стынущей земли в ночи. Но заморозки, как ключи, Чуть северней звенят упрямо. И осень поздняя бредет С дождями мелкими и злыми. Мы ж днями поживем былыми, Пока листва не опадет. 1971 *** Ах, вы, чудачки, яхты белые, Невинностью опять блистаете И, словно девушки несмелые, От шепота морского таете. И все вам кажется таинственно, Красиво, ласково и трепетно. И льется песнь прибоя искренно, И шорох волн, как звуки лепета. О том, что вы, прекрасно-юные, Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ИТ» Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию:https://tellnovel.com/lyalin_oleg/stihi