Моя сестра Роза
Джастин Ларбалестьер

Trendbooks thriller
В планах у Че Тейлора всего 4 вещи: 1. Найти партнера для занятий боксом. 2. Влюбиться. 3. Привыкнуть к новому дому после переезда в Нью-Йорк. 4. Держать младшую сестру под контролем.

Младшую сестру Че зовут Роза. Умненькая белокурая девочка похожа на ангела. Так думают окружающие. Но Че знает, что Роза – психопатка. Она жестока. Ей нравится причинять людям боль и манипулировать ими.

Роза – тикающая бомба. Важно не дать бомбе взорваться. Сможет ли Че защитить сестру от внешнего мира или это окружающим нужна защита от Розы?

Джастин Ларбалестьер

Моя сестра Роза

Это художественное произведение. Все имена, персонажи, места и происшествия – плод воображения автора. Любое сходство с реальными людьми, как ныне живущими, так и уже умершими, а также с фактами, компаниями и событиями случайно.

Моему агенту Джилл Гринберг, всегда верящей в мой писательский дар и поддерживающей меня, когда мне это нужно.

Оригинальное название: My Sister Rosa

Text Copyright © 2016 by Justine Larbalestier

Front cover design: Vanessa Han

Jacket photo: © Shutterstock

Published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Часть первая

Следить за Розой

Глава первая

Роза жмет на все кнопки подряд. Она откидывает спинку кресла назад, снова выпрямляет ее, выдвигает, убирает, поднимает и опускает подставку для ног, включает и выключает свет, поворачивает экран телевизора то кверху, то книзу.

Мы никогда не летали бизнес-классом. Розе нужно все исследовать, понять, что здесь можно делать, а что нельзя, и придумать, как обойти запреты. Стюардессы от нее уже без ума. Стюардессы всегда от нее без ума. Как и почти все, кто плохо ее знает. Ей десять лет, у нее светлые кудрявые волосы, большие голубые глаза и ямочки, которые она может показывать или прятать, словно нажимая на кнопку.

Роза похожа на куклу. Но Роза не кукла. Она сидит у окна, я отделяю ее от потенциальных жертв. Сейчас она развлекается с кнопками. Такие вещи надолго ее увлекают: она любит жать на кнопки, считать песчинки, вычислять углы, размышлять о том, как устроен мир и как сделать так, чтобы ей все сошло с рук. Я надеюсь, что она сама будет развлекать себя всю дорогу до Нью-Йорка. Но так вряд ли получится. Лететь долго, Роза заскучает, начнет придумывать, как бы напакостить, чтобы не узнали наши родители, Салли и Дэвид. Это ее любимая игра. Моя задача – ее остановить.

Бизнес-класс отвлечет ее надолго, не то что эконом. Вот и хорошо. А я пока вытянусь и отдохну. Я с трудом достаю до кресла впереди. Коленки ни во что не упираются. Жаль, что здесь нет спортзала. Жаль, что самолет не летит домой, в Сидней.

Роза разглядывает инструкцию по безопасности.

– Как ты думаешь, сложно открыть дверь аварийного выхода?

– Кому – тебе? Ты ее точно не откроешь. Ты слишком маленькая. И потом, ее нельзя открыть, пока самолет летит.

Я не знаю, правда ли это. Роза точно потом проверит и мне расскажет.

– А поджечь самолет сложно?

Она не стала бы этого говорить, если бы Салли и Дэвид могли услышать. Но они сидят перед нами, и наши слова поглощает гул двигателей. Я слышу все, что говорит Роза, слышу щелканье и жужжание кнопок, на которые она нажимает, слышу скрип ее кресла. Роза тоже меня слышит. Но все остальные звуки до нас не доносятся, и нас тоже никто не слышит.

– Че!

– Что, Роза?

Теперь она спросит, сложно ли взорвать самолет.

– Жаль, что мы не остались в Бангкоке.

Да неужели. Розе плевать на то, куда нас тащат родоки: в Новую Зеландию, в Индонезию, в Таиланд, домой в Австралию… Ей все равно.

– Тебе мало полугода?

Полгода для нас – большой срок, мы давно нигде не жили так долго.

– Я буду скучать по Апинье.

Я бросаю взгляд на Розу, но ничего не говорю. Апинья точно не будет по ней скучать. После того, что Роза заставила ее сделать. Когда мы зашли попрощаться, Апинья вцепилась в свою мать, рыдала и отказывалась к нам подойти. Ее родители решили, что у нее истерика, потому что Роза уезжает. Но я знал, что Апинья ее просто боится.

Роза опять берется за кнопки, снова и снова жмет на все подряд, без разбора. Она ждет, что я велю ей остановиться. Не дождется. Я достаю наушники и телефон, включаю подкаст Flying Fists – перед полетом я скачал пять выпусков – и принимаюсь перечитывать последние сообщения от моих лучших друзей – Джейсона, Джорджи и Назима. Я наклонил телефон так, чтобы Розе ничего не было видно. «Она уже что?нибудь подожгла?» – «Смешно».

Еще смешнее то, что Роза только что об этом заговорила. Жаль, что Джорджи здесь нет. И Джейсона, и Назима. Я по ним скучаю. Только с ними я могу говорить о Розе. Хотя верит мне одна Джорджи.

На середине второго выпуска, посвященного Мохаммеду Али, Роза стучит меня по руке.

– Че!

– Что, Роза? – Я стаскиваю с головы наушники.

– Я была хорошей и сдержала все обещания.

Я фыркаю. Обычно

оза сдерживает обещания, находя способы от них уклониться. Она станет лучшим в мире юристом.

– Мне нужно сделать какую?нибудь крошечную пакость.

– Быть хорошей – не игра, Роза.

Для Розы все в жизни игра. Она включает ямочки на щеках, хоть и знает, что на меня это не действует.

– Мне нужна награда за хорошее поведение.

– Я ничего не рассказал родокам. Это твоя награда.

– Но ты же им рассказал.

– Я не рассказал, что ты сделала Апинье.

Раньше я говорил родокам обо всем, что делала Роза. Но потом перестал. Они считают, что она устраивает сцены – так они это называют – и что это нормально для ребенка ее возраста. И к тому же, обычно добавляют они, она ведет себя гораздо лучше, чем раньше. Нет, она лишь гораздо лучше скрывает, какая она на самом деле. Они уверены, что у Розы была проблема. Они водили ее к врачам, к психологам, к специалистам, и те ее вылечили. Решили проблему. Теперь Роза просто не слишком социально приспособлена. Наша задача – помогать ей, не делая из мухи слона.

– Рассказывать было не о чем. Я ничего не сделала.

Я не намерен в миллиардный раз повторять, что заставить кого?то сделать нечто ужасное – все равно что самому это сделать.

– Другие люди все время делают отвратительные вещи.

– Ты не… – начинаю я.

– Посмотри на того старикана. Вот он ведет себя отвратительно.

Мужчина средних лет в деловом костюме через проход от нас машет рукой, подзывая стюардессу. Он прихлебывает из стакана янтарную жидкость, словно это простая вода.

– Много пить плохо, – поджав губы, говорит Роза. – Это уже седьмой стакан. – Она важно складывает руки на груди с таким видом, словно ей удалось блестяще доказать сложную теорему. – Почему ему наливают снова и снова? Почему его не сажают в самолетную тюрьму?

– Самолетных тюрем не существует.

– Он пристает к той женщине, – говорит Роза, как будто ей не все равно.

Мужчина пытается наклониться к своей соседке, но сделать это непросто. Между сиденьями здесь не узкий подлокотник, как в эконом-классе, а целый столик. Женщина отодвигается как можно дальше. Она в наушниках, в руках у нее книга. Наверное, мне стоит вмешаться. Может, ему станет стыдно, если семнадцатилетний парень попросит его вести себя прилично.

Прежде чем я успеваю подняться, подходит стюардесса. Но поворачивается она вовсе не к пьянице, а к Розе.

– Вы меня вызывали, юная леди? – спрашивает она и наклоняется, чтобы выключить лампочку вызова бортпроводника.

Роза широко улыбается, включает ямочки и встряхивает кудряшками. Стюардесса, конечно же, улыбается ей в ответ.

– Да, но мне ничего не нужно. Зато той даме без вас не обойтись. – Роза указывает за спину стюардессы. – Ее сосед к ней пристает. Вы могли бы ей помочь? Мой брат говорит, что в самолете нет тюрьмы, но, если она у вас все?таки есть, посадите его туда. Он плохой человек.

Стюардесса, извиняясь, разводит руками:

– К сожалению, у нас здесь и правда нет тюрьмы, но спасибо, что вы беспокоитесь о других пассажирах. Я постараюсь разобраться, в чем дело.

Она снова улыбается Розе.

– У вас красивые сережки, – говорит Роза.

У стюардессы золотые серьги-гвоздики с красными камнями.

– Спасибо. – Стюардесса разворачивается и уходит.

– Вот видишь? – говорит Роза. – Я беспокоюсь о других людях. Я помогла этой женщине. Какая награда мне за это полагается?

– Помощь другим людям и есть награда.

Роза закатывает глаза. Так она делает только в разговорах со мной.

– Я считаю, что стюардесса должна была подарить мне свои серьги.

Я откидываюсь в кресле и продолжаю слушать про Мохаммеда Али. Его еще зовут Кассиус Клей, он пока не стал профессиональным боксером.

Роза смотрит какой?то фильм. Я не поворачиваюсь к ней, не пытаюсь взглянуть на ее экран. Может, она хоть ненадолго забудет про кнопки. Кассиус Клей только что выиграл золото на Олимпийских играх. Пьяный сосед, пошатываясь, встает в проходе. Он спотыкается и, чтобы не упасть, хватается за мое кресло. От него разит потом и алкоголем.

– Эй, девчушка, – говорит он, пялясь на Розу, – а у тебя красивые волосы. Как у Ширли Темпл. Но ты вряд ли знаешь, кто…

Роза показывает ему язык.

– Она знает, кто такая Ширли… – говорю я, но мужик уже волочит ноги по направлению к туалету: он явно тут же забыл, о чем говорил.

Стюардесса, разговаривавшая с Розой, идет по дальнему от нас проходу и наклоняется к женщине, к которой приставал выпивоха. Мы не слышим, о чем они говорят, но женщина тут же собирает свои вещи и вслед за стюардессой уходит в переднюю часть самолета.

– Ее пересадили в первый класс, – говорит Роза. – Это сделала я. Я ее спасла. Меня тоже должны посадить в первый класс. Вот что должно стать мне наградой.

Моя очередь закатывать глаза.

– Макбранайты должны были отправить нас первым классом, – говорит Роза. – Они богатые. Спорим, сами они летают первым классом.

Макбранайты – самые старые друзья Салли и Дэвида. Они знают друг друга с тех пор, как им было столько лет, сколько сейчас мне. Макбранайты вызвали

ас в Нью-Йорк, чтобы родоки открыли там фирму. Мои родители уже открыли кучу фирм. Они в этом деле специалисты. Они открывают фирму, потом продают ее и переезжают на новое место.

– Ее они пересадили. Но как они накажут его? Жаль, что в самолетах нет тюрем.

– Может, они ему в кофе плюнут.

– Этого недостаточно.

– Я шучу, Роза. Они не станут этого делать.

– Жаль.

– Мир не всегда справедлив, сестричка.

– Кто-кто не всегда справедлив? – спрашивает Салли, перегибаясь через меня, чтобы поцеловать Розу. – Как поживают мои дорогие дети?

– В бизнес-классе просто здорово, – говорит Роза. – Мне нравятся места для богатых. Давайте всегда летать бизнес-классом.

Салли смеется:

– Я не против.

– Пусть Макбранайты за нас платят, – продолжает Роза. – Но в следующий раз попроси посадить нас в первый класс.

Салли фыркает.

– Я хочу посмотреть, как там все устроено. Представь, сколько там разных кнопок! – Роза жмет на кнопку и поднимает спинку своего кресла, затем снова жмет на нее и опускает спинку.

– Похоже, ты изучила все кнопки.

«Как и всегда», – не говорю я.

– Дэвид занимался тем же, но теперь он спит.

Мы с Салли обмениваемся понимающими улыбками.

Дэвид может заснуть где угодно.

– Я посмотрю все фильмы, – говорит Роза.

– Тебе не нужно в туалет?

– Салли! – восклицает Роза. – Я уже не маленькая, мне десять лет. Я сама могу сходить в туалет.

Салли поднимает руки, словно сдается:

– Хорошо, хорошо. Ты сама можешь сходить в туалет. – И тут же шепчет мне на ухо: – Приглядывай за ней.

Я всегда за ней приглядываю. Салли наклоняется, целует Розу, потом коротко обнимает меня:

– Поспи!

Мимо вновь плывет запах алкоголя.

– Он очень плохой человек. – Роза смотрит, как пьянчуга валится в кресло. – Но его никак не наказали, – добавляет она, закрывает глаза и мгновенно засыпает. Прямо как Дэвид.

Наш сосед отключился. У него открыт рот. Я просто уверен, что он храпит.

Я смотрю подряд все фильмы про бокс и надеюсь, что засну раньше, чем они кончатся. Я думаю обо всем, о чем обещал себе не думать. Например, о том, что сейчас мы летим в Нью-Йорк, а не домой. О том, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу вернуться в Сидней. О том, что вскоре после того, как мы приземлимся, мне исполнится семнадцать. Праздновать я буду с Розой и родоками. Еще один дерьмовый день рождения. Сколько их у меня уже было. Но в основном я думаю о Розе, о том, что она никогда не поймет, почему я заставляю ее держать столько обещаний. Как объяснить ей, что быть хорошей – не игра?

Мне не сидится. Воздух в салоне пахнет пластиком. Я допиваю остатки воды, но в горле все равно сухо. Убедившись в том, что Роза спит, я иду в зону между нашим салоном и эконом-классом. Шторы в проходе задернуты. У белой пластиковой барной стойки стоят белые пластиковые вращающиеся стулья. Я наливаю себе воды, ставлю ногу на подножку стула, чтобы растянуть голень. Пью, растягиваю другую голень, доливаю воды. Даже после четырех стаканов язык так и липнет к нёбу.

Теперь надо отжаться. Я быстро делаю двадцать отжиманий, пока в проходе никого нет. Пока Роза не проснулась. Я обхожу по кругу салон бизнес-класса. Дэвид спит. Салли читает. Она улыбается, увидев меня, сжимает мне руку и продолжает читать. Роза спит в той же позе. Рот у нее приоткрыт, она легко, ровно дышит. Она похожа на ангелочка. Я прохожу по салону эконом-класса: пассажиры скорчились в креслах, которые едва можно откинуть. При этом почти все спят. Я никогда не мог тут спать. Я не могу так долго сидеть на одном месте. К тому же я всегда присматриваю за Розой и с ужасом жду, что еще она выкинет.

Перед вылетом я не спал почти всю ночь – болтал с Джорджи, Джейсоном и Назимом, мы не вспоминали о Розе, но я знал, что мог бы заговорить о ней, если бы мне захотелось излить душу. Мы знаем друг друга с тех пор, как нам было по пять лет. Мы познакомились на занятиях кикбоксингом для детей. Точнее, там я познакомился с Джорджи и Джейсоном. Назим с Джейсоном были лучшими друзьями по детскому саду. Скоро мы все стали не разлей вода. Когда я окажусь в Нью-Йорке, общаться с ними будет сложнее. Разница во времени между Сиднеем и Бангкоком всего три часа, а Нью-Йорк отстает от Сиднея больше чем на полдня.

Я делаю еще круг по салону бизнес-класса, хоть и боюсь, что зря так надолго оставил Розу. Сердце у меня начинает биться чаще – но нет, она все еще крепко спит. Салли тоже заснула. Спят все, кроме меня. Я смотрю еще один фильм. В нем нет ни одного поединка. Мы выйдем из самолета последними. Мы всегда последние, потому что Дэвид не любит спешить. Не важно, что я уже из кожи вон лезу, лишь бы размять ноги, пробежаться, мы все равно делаем так, как хочет Дэвид.

Когда мы наконец идем по трапу, пьянчуга – теперь он уже с похмелья, – раскрасневшись и тяжело дыша, бежит нам навстречу, расталкивает нас, торопясь попасть обратно в салон.

– Ну и грубиян, – замечает Салли.

Роза смеется. Я тоже готов рассмеяться. Мы почти добрались, а Роза так ничего и

е выкинула.

Час спустя, когда мы уже прошли паспортный контроль и получили багаж, нас подводят к машине – самой большой из всех, в которых я когда?либо ездил. Мы с Розой садимся назад. Перед нами телеэкраны, пульт, бутылки с водой, бумажные платочки, пакетики орешков. Мы словно снова оказались в самолете. Я готов заорать.

Родоки сидят в среднем ряду, возле небольшого холодильника. Они обсуждают, насколько правильно будет выпить сейчас вина, и неохотно решают, что это будет неправильно. Роза жмет на кнопки. Я гляжу в окно, хотя в нем видна только машина, припаркованная рядом с нашей. Глаза жжет. У меня устали даже пальцы на ногах.

– Снова кнопки для богатых.

– Во всех машинах есть кнопки, чтобы открывать окна, – бормочу я, не глядя на нее.

– Не такие, как…

– Дождь сильный, – говорит водитель, заводя машину. – Окна открывать не советую.

Роза жмет на кнопку, окно закрывается. Мы выезжаем на шоссе. Слышен лишь рокот двигателя, шум машин, свист ветра. Я откидываюсь на спинку сиденья, гляжу в мрачную, влажную тьму, которую время от времени расцвечивают размытые огни. Вряд ли мы увидим сейчас панораму Нью-Йорка. Похоже, мне на это плевать, что, наверное, хреново.

До моего семнадцатого дня рождения осталось чуть больше часа, и это еще хреновее: я буду праздновать семнадцатилетие вдали от дома, вдали от друзей. Я закрываю глаза и отключаюсь.

– Показать тебе кое?что? – говорит Роза прямо мне в ухо.

Я вздрагиваю от неожиданности:

– Что?

Роза ухмыляется – дурной знак. Я тут же забываю про сон. Окно с ее стороны приоткрыто, в салон заливается дождь.

– Роза, закрой окно.

Она вытаскивает из рюкзака маленькую книжечку, поворачивает ко мне, чтобы я разглядел обложку. Это австралийский паспорт. Она раскрывает его на странице с фото, и я вижу лицо мерзкого пьяницы из самолета. Я пытаюсь выхватить паспорт у Розы, но она вмиг выталкивает его в окно.

– Я быстрее, – говорит она.

Глава вторая

Роза – тикающая бомба. Я думаю, не важно, как это называть, – психопатией, социопатией, антисоциальным расстройством личности, злом, одержимостью. Важно не дать бомбе взорваться.

Было бы куда проще, если бы родоки поняли, что Роза – бомба. Еще проще было бы, не будь она бомбой. Я отдал бы что угодно, лишь бы она не была такой. Роза отметила бы все пункты в контрольном перечне признаков психопатии Хаэра, кроме взрослых пороков вроде беспорядочных половых связей или быстрой езды. До них она еще не доросла.

Этот перечень – есть несколько вариантов – состоит из множества вопросов, позволяющих понять, обладает ли человек определенными качествами. На мой взгляд, достаточно четырех качеств.

Бесчувственность: Розе плевать на всех, кроме себя.

Расторможенность: Роза – импульсивный искатель острых ощущений. Она не умеет оценивать риски, потому что не верит, что с ней что?то может случиться. Если ей чего?то хочется, она это делает.

Бесстрашие: она ничего не боится. Ее ничто не беспокоит.

Харизма: этого у нее хоть отбавляй. Она способна очаровать почти любого. И заставить сделать то, что ей нужно. Роза – тикающая бомба, и я за нее отвечаю.

Моя сестра Роза родилась в нашем доме в Сиднее, когда мне было семь лет. Я присутствовал при ее рождении, хотя родители Дэвида, бабуля и дедуля, боялись, что меня это травмирует. Они много ругались с Дэвидом. Больше всех, как всегда, орал дедуля:

– Ему всего семь! Ты до конца жизни будешь платить его психиатру! Тебе мало того, что он зовет вас по именам? Мало того, что у него даже фамилия не твоя? Наши родители не для того пережили холокост! Не для того, чтобы бедному парню показывали, как рождается его сестра! Я тебя из завещания вычеркну!

Розино рождение меня не травмировало. Это было красиво и довольно скучно. Я заснул в кресле-мешке, которое привезла акушерка. Когда я проснулся, Салли стояла у кровати, опершись на локти. Она крепко сжимала в ладонях руку Дэвида. На полу между ее ног лежало зеркало.

Акушерка улыбнулась мне:

– Хочешь взглянуть, Че? Уже видна головка.

Я подполз поближе, боясь, как бы не помешать. В зеркале я увидел между ног Салли что?то темное и склизкое. Это совсем не походило на детскую голову, скорее на какого?то монстра.

– Вот и она!

Роза вылетела так быстро, что отражение в зеркале смазалось. Акушерка ее поймала. У нас с Дэвидом перехватило дыхание.

Она была такая маленькая. И совершенно безупречная. Она смотрела прямо на меня своими огромными глазами. Я не мог оторвать от нее взгляд. Акушерка положила Розу на живот Салли, и та бережно обхватила ее ладонями. Каждая ладонь была размером с Розу.

Дэвид погладил ее по спинке. Я почувствовал, что в груди у меня вырос огромный шар. Любовь. Я весь наполнился любовью к этому крошечному существу.

– Она просто чудо, – сказала акушерка. – Поздравляю вас.

Она протянула Дэвиду ножницы, и он перерезал пуповину, похожую на красно-синий канат. Канат пульсировал. Салли мне улыбнулась. У меня из глаз текли слезы, но я не всхлипывал. Как будто бы пл

кал кто?то другой.

– Можно мне ее потрогать?

– Конечно.

Я коснулся ее малюсенькой ладошки. Она тут же ухватила меня за указательный палец. У меня заныло сердце.

– Теперь тебе придется присматривать за Розой, – сказала мне Салли.

– Защищать ее от всего мира, – добавил Дэвид. – Ведь ты ее старший брат.

«Защищать от нее весь мир», – не сказал он.

– Что за патриархальности, – спокойно произнесла Салли. Она поцеловала Дэвида и склонила голову к плечу.

Мы все глядели на крошечную Розу.

Нью-йоркская квартира огромна. Когда мы рассматривали план и фотографии, она не казалась такой большой. Ее выбрали для нас Макбранайты, что вполне логично, раз они платят. Не хочу знать сколько. Это квартира бизнес-класса, а мы всегда жили в экономическом.

Полупустой грузовой ящик, который мы отправили несколько недель назад, стоит посреди гостиной. Не знаю, впрочем, можно ли назвать гостиной комнату таких размеров. Она больше любой из квартир, где мы когда?либо жили. На одном ее конце сияет металлом и мрамором кухня с отдельно стоящей барной стойкой – совсем не маленькой – и двумя плитами.

На другом конце – лестница к комнатам, где будем жить мы с Розой. Посреди гостиной стоят два гигантских дивана, возле каждого – приставной столик, между ними низкий журнальный стол. На той стене, где входная дверь, висит громадный телевизор, размером с экран в кинотеатре. Я и не знал, что такие существуют. У окна во всю стену, выходящего на Вторую авеню, стоят четыре растения в массивных горшках. Они живые. Интересно, кто будет их поливать. Мы всегда губим все комнатные растения.

Грузовой ящик совершенно не вписывается в это сияющее, никем не тронутое пространство. От того, что он тут стоит, мне немного легче. Обычно при переезде мы берем с собой только то, что можем унести. В этот раз нам не пришлось избавляться от лишней одежды, книг, постеров, Розиных шахмат.

Я не помню, что там, в этом ящике, ведь с тех пор, как мы его собрали, прошло уже много времени. Но в нем точно нет мебели. Она гниет в подвале у родителей Дэвида, в Сиднее. Дедуля периодически обещает ее выбросить, если мы не вернемся домой. А еще он вечно грозится вычеркнуть нас из завещания. Дедуля меняет текст завещания так же часто, как обычные люди – постельное белье.

Через десять минут в Нью-Йорке наступит полночь, и мне исполнится семнадцать лет. Я не получу сообщений от Назима, Джорджи, Джейсона или тетушек. Обычно в день рождения телефон у меня разрывается. Но местные сим-карты мы купим только завтра. Дэвид сердито бросает, что интернет не работает, он подключит его утром. Дэвид – компьютерный гений. Он всегда отвечает за всю технику в доме.

– Помоги мне отнести Розу в кровать, – говорит Салли.

Я беру Розу на руки и вслед за Салли поднимаюсь по лестнице. Сложно не любить Розу, когда она засыпает, вот как сейчас: веки едва приоткрыты, руки и ноги безвольно повисли. Она похожа на саму себя в младенчестве.

– Я убила бабочку, – тихо бормочет Роза.

– Ты… – говорю я, но тут замечаю, что глаза у нее закрылись и она словно потяжелела – спит.

Салли открывает дверь в Розину комнату:

– Положи ее на постель.

Я укладываю Розу.

– Разве она не прелесть?

Да, сейчас Роза кажется очень милой. Светлые кудри растрепались и нимбом лежат вокруг головы. Я целую ее в лоб. Жаль, что она не такая, какой кажется.

Мы идем вниз. Ноги как будто больше мне не принадлежат.

– Вот мы и в Нью-Йорке, – говорит Дэвид с дивана. – В какой?то момент я подумал, что мы никогда не долетим. – Он смотрит на часы. – Уже полночь!

Он вскакивает и притягивает меня к себе.

– С днем рождения, Че! Тебе уже семнадцать.

– С днем рождения! Не могу поверить, что ты такой взрослый, – говорит Салли и обнимает нас обоих. – Семнадцать лет.

«И я страшно далеко от дома, – думаю я. – Отличный подарок на день рождения». Я этого не говорю. Зачем ругаться. Я думаю, не улечься ли мне прямо на лестнице.

– М-да, Че, ты ужасно выглядишь, – говорит Дэвид.

– Спасибо, – бурчу я. – Вы оба тоже не… – Мне не удается подобрать нужных слов. К тому же Дэвид выглядит так, словно прекрасно выспался в своей собственной кровати. Почему некоторым так везет?

– В постель. Бегом, – говорит Салли, целует меня и подталкивает к лестнице.

Я вползаю вверх по ступенькам, добираюсь до своей комнаты, стаскиваю одежду, ставлю телефон заряжаться, чтобы утром он был готов к новой сим-карте и интернету, отключаю электронные часы, которые слишком ярко светятся в темноте, и падаю в постель. Я тут же вспоминаю, что оставил внизу рюкзак с пижамой, зубной щеткой, кремом от прыщей, книжками и всем на свете. Внизу – это слишком далеко. Я закрываю глаза и готовлюсь отключиться. Но не отключаюсь.

Я лежу в своей новой спальне и разглядываю тени на потолке. Комнату освещают огни насквозь промокшего, ярко расцвеченного ночного города за окном. Я не закрыл жалюзи. Воют сирены, все ближе, все громче, затем все дальше и тише. Я слышу, как в окно стучит дождь, но потом его шум тонет в р

ве вертолета. Я с трудом встаю с постели, опускаю жалюзи, задергиваю шторы. Теперь в комнате совершенно темно, только из?под двери тоненькой серебристой полоской проникает свет. Когда я ложусь обратно в постель, мне его больше не видно. Я закрываю глаза. Снова воют сирены. Интересно, что там случилось.

Мы уехали из Сиднея больше двух лет назад. Меня раздирает тоска по дому, острая, как боль при аппендиците. Я использовал все аргументы, пытаясь переубедить родоков. Говорил, что с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, наша жизнь – настоящий хаос. Разные квартиры, разные города, разные страны. Новая Зеландия, Индонезия, Таиланд, теперь Штаты. А значит, разные школы или бессистемное домашнее обучение.

«Как я поступлю в медицинский, если не буду нормально учиться?» О том, что мне сложно без Натали, моего сиднейского тренера по боксу, я даже не упомянул. Родители не слишком рады тому, что я занимаюсь боксом.

«А что будет с Розой? – спросил я. – Она не жила на одном месте больше пяти лет. Вы увозите ее от родни, она не будет видеться с тетками, дядями, с двоюродными братьями и сестрами. А ей нужно, чтобы рядом были близкие люди. Как она заведет друзей, если мы вечно будем переезжать?»

«Она опасна», – не сказал я. Я говорил о том, как сильно скучаю по друзьям. Как сильно мне не хватает людей, похожих на меня. Как мне тошно без конца быть иностранцем.

«Друзья и семья делают нас теми, кто мы есть», – в отчаянии убеждал я. «Всем нужны близкие люди. Особенно Розе», – не сказал я.

«Ты заведешь новых друзей, – отвечали они. – Мы переезжаем в Нью-Йорк, чтобы сделать мир лучше. Иногда ради высокой цели приходится чем?то жертвовать». – «Вас больше волнует мир, чем мы с Розой», – заорал я. И проиграл. Салли и Дэвид не испытывают никакого уважения к тем, кто срывается. Чтобы выиграть спор, нужно хранить спокойствие, приводить рациональные аргументы. Нужно быть взрослым, даже если ты не взрослый. «Я вас ненавижу», – не сказал я.

Вместо дома я получил еще один чужой город, чужую страну, чужую постель, незнакомые сирены под окном, незнакомый потолок над головой, на который я пялюсь, хотя глаза у меня устали так, что вот-вот вытекут на щеки. Правую голень сводит судорогой. Я тяну на себя стопу, этой хитрости меня научила Натали. Тут же сводит левую голень. Я не буду смотреть, сколько сейчас времени.

Может, надо рассказать родокам? Но паспорт не вернуть. Роза скажет, что никакого паспорта не было. Они знают, что она часто врет. И что я никогда не вру. Но все равно Салли спросит, уверен ли я, что Роза выбросила паспорт в окно. В конце концов, я ведь не спал двое суток. Я мысленно вношу паспорт в список вещей, о которых я им не рассказал. Самый жуткий пункт в этом списке – морская свинка Апиньи. Не хочу обо всем этом думать.

Я вспоминаю упражнение, которое Натали делала с нами после каждого занятия. Я расслабляю все мышцы тела, начиная с червеобразных мышц стоп и заканчивая сухожильным шлемом. Натали не вдавалась в подробности, но я хочу стать врачом, неврологом или психиатром. Я знаю, как называются все мышцы в человеческом теле.

Я не сплю. Может, мне этим воспользоваться? Устроить забастовку и не спать, пока родоки не согласятся вернуться домой? Это лучший день рождения в моей жизни. Глаза горят. Где?то включается сигнализация, звук отражается от стен домов. Я слышу, как шелестят шины по мокрому асфальту, слышу скрип тормозов, крики людей. Почему я все это слышу на седьмом этаже, сквозь шум дождя? Когда мой хренов мозг, наконец, успокоится?

Мозг выдает мне ответ на вопрос, который я, кажется, не задавал: что имела в виду Роза, когда сказала, что убила бабочку? Я почти уверен, что речь о Сингапуре. Но это было два года назад! В сингапурском аэропорту Чанги потрясающий сад с бабочками. Роза спокойно стояла, вытянув руки перед собой, пока ей на ладонь, трепеща крылышками, не села бабочка.

Роза улыбнулась – искренне, по?доброму, – сжала ладонь и раздавила бабочку, выбросила ее тельце в траву и вытерла руку о лист папоротника. Натали бы расстроилась: боксер должен уметь отвлекаться от посторонних мыслей. Что, если здешний зал для бокса не будет похож на зал в Сиднее? Что, если интернет не заработает? Что, если дождь никогда не кончится? Что, если Роза… Не хочу даже думать о том, на что она способна.

На улице орет полицейская сирена. От ее громкого воя дрожат окна. Она издает целую серию чудовищных звуков. От первого звука моя кровать начинает вибрировать, второй похож на вопль птиц-зомби, которых кто?то пытает, третий – обычная полицейская сирена, зато после него слышится грохот, как при землетрясении. Оглушительный голос из динамика требует, чтобы какая?то машина подъехала к тротуару и остановилась. Сирена продолжает реветь, приказ повторяется.

Никогда в жизни я не слышал столько сирен. Это Нью-Йорк, город злых полицейских и вечных аварий. Розе здесь понравится.

Глава третья

В пять утра я понимаю, что не засну. Солнце еще не встало. Я с грехом пополам делаю обычную утреннюю ра

тяжку и разминаюсь, выполняю парочку слизанных у Мохаммеда Али шажков, но все тело у меня словно налито свинцом, и двигаюсь я так неловко, что великий боксер пришел бы в ужас. Потом я ковыляю вниз по лестнице, надеясь никого не разбудить, но родоки и Роза уже проснулись: они сидят за барной стойкой, едят мюсли, пьют кофе и апельсиновый сок.

У Салли красные глаза, она выглядит измученной.

– С днем рождения, Че, – хором говорят родоки и вскакивают, чтобы меня обнять.

Роза присоединяется к нам. Я и забыл, что у меня все еще день рождения.

– Ну что, с семнадцатилетием? – восклицает Салли и снова обнимает меня.

– Это простое число, – говорит Роза. – Если сложить первые четыре простых числа, получится семнадцать.

– Не могу поверить. Семнадцать. Ровно столько нам было, когда мы встретились, – говорит Дэвид и целует Салли в нос.

– Ты тогда был буйным. Помнишь, когда мне впервые пришлось вносить за тебя залог…

Я поднимаю руку:

– Вот мое первое праздничное желание: немедленно прекратите рассказывать о первых или любых других днях вашей вечной истинной любви.

Дэвид кивает. Салли делает жест, словно застегивает рот на молнию.

– Пожалуй, это будет мое желание на всю праздничную неделю.

– Хочешь праздничный завтрак? – перебивает меня Дэвид. – Ты знал, что в этом городе можно купить все необходимое и многое не слишком необходимое в любое время дня и ночи? За такое я почти готов простить ему бесконечный дождь.

– Мы только что приехали, – говорит Салли. – Дождь закончится.

– Я люблю дождь, – говорит Роза.

– Хочешь банан?

Я киваю, Дэвид режет банан на кусочки, кладет в миску и передает мне. Я добавляю йогурт и мюсли.

– Первый деньрожденный завтрак богов, – заявляю я и запускаю ложку в миску. Банан склизкий, но при этом разваливается на кусочки.

– Отвратительный банан.

– Извини. Я зашел в три магазина. Похоже, других тут нет.

В Бангкоке я потерял счет разным видам бананов, и все они были просто восхитительны.

– Гадость какая, – бормочу я, скривившись, чтобы все поняли, что я шучу. Я не шучу.

– Налить тебе сока? – спрашивает Салли.

Я киваю.

– Когда мы вручим Че подарки?

Я ощущаю небольшой прилив гордости, услышав, как Роза задает настолько нормальный вопрос.

– Ты же знаешь, он не может принимать никаких решений, пока не позавтракает или хотя бы не перекусит, – отвечает ей Дэвид.

– У меня день рождения. Меня нельзя подкалывать.

– Беру свои слова обратно. Так когда ты хочешь получить подарки?

Я смотрю на огромный грузовой ящик, на груду чемоданов.

– Вы что, сумеете их найти?

– И да, и нет.

– Я могу подождать, – говорю я, хотя мне хочется получить подарок прямо сейчас. Хоть какой?то признак дня рождения в отсутствие нормально работающего телефона и сообщений от друзей.

– Можно мне в честь дня рождения получить доступ к интернету?

– Я не могу его наладить, пока здесь не начнется рабочий день, – говорит Дэвид. – Но это случится сегодня, иначе головы полетят с плеч.

– Я знаю, где мой подарок, – говорит Роза. – Можно я его вручу?

– Конечно, – говорю я.

Она бежит по лестнице в свою комнату и возвращается с подарком.

– Я его сама упаковала.

Нет, не сама. Слишком аккуратно для Розы.

– Какой большой, – говорю я. – Он был у тебя в чемодане?

– Да.

Я развязываю изящную черную ленточку и осторожно разворачиваю серебристую бумагу. Внутри, в простой деревянной коробке, лежит пластмассовая учебная модель человеческого мозга. Я вынимаю ее из коробки.

– Тут даже есть мозговой ствол.

– Его можно разобрать, – говорит Роза.

Я отделяю лобную долю, за ней теменную, затылочную, височную и краевую.

– М-м-м-мозг! – тяну я как первостатейный зомби.

Роза улыбается. Это не ее настоящая улыбка. Не важно, напоминаю я себе. Вполне уместная улыбка. И подарок тоже. Не просто уместный – идеальный. Салли и Дэвид, кажется, усвоили, что я хочу стать врачом, но Роза знает даже, каким именно: неврологом или психиатром.

– Можно мне что?нибудь подержать?

Я протягиваю ей лобную долю.

– Роза, ты держишь в руках сознание, способность мыслить. Именно эта часть мозга делает нас людьми.

Она крутит в руках кусок пластмассового мозга. Интересно, кто чаще задается вопросом о том, что делает ее человеком, она или я. Она хоть раз задумывалась над тем, каких частей лобной доли у нее не хватает?

– Ничего себе, какие детали, – говорю я, разглядывая теменную долю. Я смотрю на латеральную борозду мозга. В ее глубине находится островковая доля, кора которой отвечает за эмпатию. Я трогаю ее пальцем. Обычная пластмасса.

– Мне очень нравится, – говорю я, улыбаюсь Розе и обнимаю ее. – Спасибо!

Она обнимает меня в ответ. Это она делает куда лучше, чем улыбается.

– С таким подарком трудно будет тягаться, – говорит Дэвид, как будто бы он не знал заранее, что Роза мне подарит. – Чем бы ты хотел сегодня заняться, именинник?

– Хм. – Я не хочу спать, но чувствую, что страшно устал. Лучше всего было бы сейчас закрыться в комнате, взя

с собой работающий телефон, планшет или ноутбук, и выйти на связь с друзьями.

– Мы думали покататься на велосипедах. – Дэвиду не терпится узнать, как работает местная система велопроката. – Если дождь закончится. – Он поворачивается к окнам, в которые под прямым углом врезаются потоки воды.

– Сегодня мы вряд ли покатаемся, – говорит Салли. – План Б – сходить в кино или на какое?нибудь бродвейское шоу.

– Мы там заснем.

Еще нет и шести. Рассветные сумерки бесконечно медленно расползаются, уступая место дневному свету. Может, мне сходить на пару занятий в новый спортзал? Хотя я собирался туда завтра.

– Да, – соглашается Дэвид, – еще рано. Можем сыграть в покер.

Мы с Салли стонем. Дэвид – мастер игры в покер. Роза – его лучшая ученица. У нее подходящее лицо: даже когда она заставляет себя улыбнуться, улыбка выходит совершенно безучастная. Дэвид тоже играет с совершенно бесстрастным лицом, что особенно впечатляет, поскольку у него, в отличие от Розы, это получается не само собой.

Дэвид говорит, что в покере нужно думать головой, забыв об эмоциях. Но в этом нет смысла. И мысли, и эмоции формируются у человека в мозгу. Их нельзя разделить.

– Ни за что на свете, – говорю я. – Давайте сходим куда?нибудь, где есть вайфай. Может, в районную библиотеку?

В библиотеках всегда есть бесплатный вайфай.

– Библиотеки еще закрыты.

Я тяжело вздыхаю.

Роза свернулась рядом со мной на библиотечном диване, в руках у нее последний выпуск журнала «Чесс Лайф». Салли сидит в кресле напротив нас и тычет пальцем в экран планшета. У меня на коленях ноутбук, развернутый так, чтобы Роза не видела экран. Дэвид дома, настраивает интернет.

Мы прождали двадцать минут, пока не освободилось хоть какое?то место. В библиотеке полно подростков, которые явно здесь просто тусуются, и стариков, сгорбившихся за расставленными по залу компьютерами. Очередь на вход заканчивается чуть ли не на улице. Дождь такой сильный, что за окном лишь с большим трудом можно различить мертвые с виду деревья. Кажется, что настал конец света.

Я отвечаю на поздравления. Я едва не расплакался, увидев, как их много. Готовность расплакаться из?за того, что обычно слез не вызывает, – верный признак джетлага. Я составляю свой список. Я составляю его всякий раз, когда мы переезжаем на новое место. Мои цели. Они уже давно не меняются. Я составляю список, а потом удаляю его. Свои цели я не забуду. Они определяют мою жизнь.

Нет, это неправда. Только первая цель действительно определяет мою жизнь, а остальные – просто мечты.

1. Следить за Розой.

Всегда. Я должен не дать ей совершить что?нибудь ужасное. Я должен придумать, как окончательно решить эту проблему. Разве можно решить ее окончательно? «Окончательно» звучит зловеще. Как будто бы я хочу, чтобы Роза умерла. Но я этого не хочу. Я люблю ее. Она моя младшая сестра, я не могу ее не любить.

Научится ли она эмпатии? Книга об антисоциальном расстройстве личности у детей, которую я сейчас читаю, не вселяет в меня надежду. В ней слишком много примеров того, как дети вроде Розы, когда их просят вести себя иначе, отвечают: «А мне все равно». Если только они не пытаются обмануть исследователя. Если говорят честно. «Мне все равно».

Розе тоже все равно. Как сделать так, чтобы ей стало не все равно? Как мне просканировать ее мозг и увидеть, правильные ли доли в нем работают? А что, если работают не те доли? «Да, она именно та, кем ты ее считаешь». Что тогда? Мне остается лишь записывать все ее выходки, все наши с ней разговоры.

Дальше идут цели, не имеющие отношения к Розе:

2. Мне нужно спарринговать.

Без спаррингов я никогда ничего не добьюсь в боксе. Я не спаррингую, потому что дал обещание. Оно не дает мне двигаться вперед, но я не могу его нарушить.

3. Мне нужна девушка.

Да, этот пункт списка выглядит нелепо. Все эти сердечки, розочки, взмахи ресниц, внезапно охватывающее желание петь, – я хочу влюбиться!

Я действительно хочу влюбиться. Хочу встретить умную, забавную, сексуальную девушку, которой нравится бокс и Мохаммед Али и которая раз двадцать, не меньше, смотрела «Онг Бак»[1 - «Онг Бак» – тайский кинофильм с боевыми искусствами режиссера Прачия Пинкаю по проекту международной промоутерской компании «Короли Муай Тай».].

Это нормально – хотеть завести девушку. Или парня. Правда, Джейсон не хочет иметь парня. Он все время говорит: «Я плейбой», и мы валимся на пол от смеха. Тот, кто называет себя плейбоем, точно не плейбой. Его слова звучат куда более нелепо, чем желание быть с кем?то одним. К тому же я хочу много секса. Да, я хочу много заниматься сексом. Хотя честнее будет сказать: я просто хочу секса. А Джейсон ведет себя так, словно ему неважно, что именно другой человек – его партнер – об этом думает. Словно этот человек – не конкретная личность, а просто число.

Джейсон считает, что он такой же, как Роза. Холодный, ничего не чувствующий. На самом деле он хороший парень, просто прикидывается чудовищем. (Вот я опять заговорил о Розе там

где о ней и речи не было.) Мне нужна умная, веселая, сильная и спортивная девушка (не блондинка!), которой не плевать на других людей. Мне не нужен абы кто, не нужно число.

4. Я хочу домой.

Когда я жму на «удалить», Роза дергает меня за рукав толстовки.

– Чем занимаешься, Че?

Она задает мне этот вопрос с тех пор, как научилась говорить.

– А ты чем занимаешься, Роза?

Я так отвечаю всегда, когда она спрашивает. Не думаю, что она видела мой список.

– Отвлекаю тебя. Что ты делаешь?

– Чищу корзину, – говорю я и навсегда удаляю файл из корзины. Теперь я дважды стер свой список. – А что ты будешь делать, когда перестанешь меня отвлекать?

Роза хихикает:

– Я никогда не перестану тебя отвлекать.

Глава четвертая

Едва научившись передвигаться, Роза принялась меня преследовать. До этого она следила за мной глазами и вот наконец стала ползать, неловко поднимая кверху попу, а потом освоила и движения, в которых узнавалась ходьба. От этого у меня щемило сердце. Я оборачивался и тут же видел ее: она не сводила с меня глаз. Я брал ее на руки и держал, вдыхал ее нежный, младенческий запах, прижимался носом к ее затылку, ощущал, какая у нее тонкая кожа, как быстро колотится ее сердечко, и любовь переполняла меня настолько, что я забывал все на свете.

Я и до того держал на руках младенцев. И у Салли, и у Дэвида есть братья и сестры. Все их дети младше меня. Они тоже пахли очень приятно. Но не как Роза. Я смотрел ей в глаза и думал, смогу ли полюбить кого?то еще так же сильно. Роза, не моргая, разглядывала меня. Как и положено младенцу, она изучала меня, изучала нас всех, училась быть человеком.

В отличие от большинства людей, училась она с большим трудом. Роза осваивала все медленнее, чем наши кузены. Все, кроме того, что заложено природой. Ползать и ходить она научилась тогда же, когда и другие дети. Гораздо медленнее она училась улыбаться, смеяться, обниматься, целоваться, плакать, указывать пальцем. Роза с трудом постигала то, что люди делают, общаясь друг с другом, реагируя друг на друга. Она стала тянуть вверх руки, чтобы ее подняли, лишь спустя месяцы после того, как этому научились двоюродные братья и сестры. Но однажды поняв, что нас можно использовать как такси, она стала беспрерывно проситься на ручки.

Всякий раз, как она тянулась ко мне, сердце словно выпрыгивало у меня из груди. Она была такой нежной, несамостоятельной, такой крошечной. Меня не надо было просить. Я всегда хотел ее защищать.

В первые два года жизни она почти не плакала. Порезы, синяки и болезни ее скорее интересовали, чем расстраивали. Многие младенцы плачут, когда плачет кто?то другой, особенно если это другой младенец. Но Роза не плакала. Отсутствие плача беспокоило родоков больше, чем что?либо. Так что Роза начала плакать. Она видела, как это делают кузены и кузины, и стала повторять за ними. Сначала выходило неубедительно. Она издавала странные, сдавленные звуки и быстро-быстро моргала, чтобы из глаз потекли слезы. Но Салли и Дэвид покупались и на это, а вскоре она уже научилась выдавать настоящие слезы. Эти ее слезы были такими же неискренними, какими потом стали ее слова.

Я хотел рассказать об этом родокам, но почти все наши кузены и кузины плакали, если падали, только когда рядом был кто?то из взрослых. Я не знал, как объяснить, что Роза ведет себя иначе, чем они. Она не улыбалась нам в ответ, когда мы ей улыбались. Не отвечала, когда ее называли по имени. К двум годам она не произнесла ни единого слова.

– Че тоже медленно всему учился, – сказала Салли. Раньше они мне об этом не говорили. – Но теперь с ним все в порядке. Дети развиваются в своем темпе.

– В этот раз все слишком медленно, – ответил Дэвид. Они повели ее к врачу. И Роза тут же начала улыбаться.

Она начала говорить. Она впервые улыбнулась на том первом приеме, в кабинете врача. Мы пошли туда все вместе. Роза поняла, что все говорят о том, что она не улыбается. Она подняла глаза от игрушек, с которыми возилась, и широко растянула рот, показав зубы. Вышло совсем не похоже на настоящую улыбку, но Салли потрясенно ахнула. Дэвид сказал:

– Невероятно. Это знак. С ней все в порядке.

Врач пришел к выводу, что Роза, возможно, слегка отстает в развитии, но, скорее всего, в этом нет ничего страшного. Когда родоки привезли Розу домой после второго приема у того же врача, она подошла ко мне и произнесла свои первые слова:

– Я хочу мое.

Это уж точно был знак: этой фразой до сих пор можно описать все ее поступки. В этом вся Роза: она сразу сказала целую фразу, перескочив через обычные первые детские слова вроде «папа», «мама», «баба», «дай», не говоря уже о стадии лепета. Когда ребенок не лопочет, это довольно жутко.

Как только Роза научилась говорить, она начала врать.

Я иду в свой новый спортзал, вооружившись телефоном – в нем уже есть сим-карта и интернет – и зонтом, который мне дал наш консьерж. Он сказал, что его зовут Джон. Я больше не могу сидеть на месте – ни в библиотеке, ни в нашей новой к

артире. Мне нужно пропотеть и размяться, иначе я сойду с ума. Пора по?настоящему вымотать каждую мышцу в моем теле.

Ветер продувает и флисовую толстовку, и самые плотные треники из всех, что у меня есть, швыряет в меня капли дождя. Зонт защищает только голову. Джорджи расстроится, когда я расскажу ей, что Нью-Йорк – это море желтых такси, плывущих сквозь потоки серого проливного дождя. Надо было надеть дождевик. Надо было лечь поспать. Когда я добираюсь до спортивного зала и подхожу к стойке регистрации, с меня льют потоки воды, и я дрожу так, что у меня стучат зубы. Но я все равно вижу ее. Мокрую от пота темнокожую девушку на первом ринге. Интересно, они специально выставляют на этот ринг, у самых окон, лучших боксеров, чтобы ты не мог не заметить их, входя в зал, не мог не подумать: «Я тоже хочу двигаться, как она. Научите меня».

Девушка отрабатывает защиту. Мне нравится, как она со скоростью молнии ныряет, отклоняется, отскакивает назад. Все думают, что главное в боксе – это сила, но на самом деле для боксера куда важнее скорость и ловкость. Многие боксеры выигрывают бой за боем, ни разу не отправив соперника в нокаут. Эта девчонка на ринге быстрее, чем ее тренер. Я хотел бы увидеть ее в деле.

Я мог бы целый день простоять здесь, глядя на нее. Но, черт меня дери, я пришел, чтобы проснуться. Мне хватило ума еще до отъезда, до всякого джетлага, записаться в спортзал через интернет: я заполнил разрешения от родителей, выбрал занятия, забронировал шкафчик, оплатил годовой абонемент. Точнее, оплатил его дедуля. Он сделал мне кредитную карту, которой я плачу за занятия боксом.

Дедуля хочет сделать меня настоящим мужчиной. Он боится, что я вырасту слабаком из?за того, что родители у меня бесхребетные, либеральные и еще много какие – не припомню всех слов, которыми он так и сыпал всю неделю перед нашим отъездом. Он платит за меня, потому что родоки платить отказываются. Родоки не верят в насилие. Несмотря на все доказательства того, что оно существует.

Они пришли в ужас, когда дедуля научил меня драться. И в еще больший ужас, когда он сказал, что будет платить за мои занятия боксом. Салли и Дэвид согласились на это только после того, как я пообещал не спарринговать, пока не перестану расти. Ни дня не проходит без того, чтобы я об этом не пожалел.

Я нахожу свой шкафчик, бегу в душ и встаю под струю потрясающе горячей воды, потом надеваю сухую одежду для тренировки и заворачиваю свои насквозь промокшие под дождем вещи в одно из пушистых полотенец, которые здесь дают бесплатно и в любых количествах. В моем сиднейском спортзале берут деньги за колючие, ветхие полотенца, которые там никто не складывает в огромные стопки, чтобы ты мог взять столько, сколько захочешь. Еще здесь есть бесплатные дезодоранты и крем для рук. И даже фен, которым я пытаюсь просушить кроссовки.

Я отправляюсь на беговую дорожку и бегу в быстром темпе, пока не проходит дрожь. Первое занятие у меня будет в зале с мешками. С потолка свисает целый лес боксерских мешков. Издалека они похожи на трупы. Но вблизи от них пахнет вовсе не разложением, а потом. Девушка, которую я видел на ринге, стоит в центре зала, среди мешков, разговаривает с другой девушкой и улыбается. Она легким и четким ударом отправляет мешок в сторону подруги, словно он – продолжение ее руки, уворачивается от мешка, когда ее подруга быстрым движением посылает его обратно, отскакивает, будто танцуя.

Я не могу не смотреть на нее. Я заставляю себя сесть и взглянуть на бинты, которыми обматываю руки. Потом я оглядываю собравшихся. В группе, кроме меня, всего два парня. Я никогда еще не был на занятиях, где девушек большинство. Этот спортзал мне уже нравится.

Похоже, они с подругой мои ровесницы. Все остальные старше. Я уже привык быть младшим в группе. Интересно, она тоже привыкла? Она примерно моего роста, может, чуточку выше. Курчавые волосы собраны на затылке. Она поджарая и мускулистая – как и я. Я снова гляжу на нее. Заставляю себя перевести глаза на висящий прямо передо мной мешок и представляю, каково было бы ее поцеловать.

Мы по очереди кланяемся друг другу, и тут на меня сильнее хорошего кросса обрушивается джетлаг. Вокруг все словно в тумане. Я почти вижу, как вокруг головы у меня кружатся звездочки – словно в мультиках. Слова тренера застревают где?то вдали: когда они наконец до меня доходят, остальные уже вовсю боксируют.

– Раз, два, три! Другой левой, Хосе, той, которая не правая. Кто забыл, где право, а где лево, смотрите на солдата Джейн.

Тренер показывает на покорившую меня девушку. Это что, прозвище такое, солдат Джейн? Похоже, она нереально крута. Я больше не пытаюсь услышать, что говорит тренер, и вместо этого смотрю на солдата Джейн. Лучше отставать на полсекунды, чем на несколько минут. Ноги словно налиты свинцом. Где моя мышечная память? Где вообще моя память?

– Новичок? – хмыкает тренер. – В следующий раз выбирай занятия попроще.

Мой мозг никак не может связаться с языком, и мне не удается ответить, что я только что

приехал из Таиланда, где учился тайскому боксу. Тренер переходит к следующему ученику, а я даже не успел открыть рот. Что за дерьмо.

После занятия я сползаю на мат. Я хочу только одного – спать. В следующий раз докажу тупому тренеру, что я никакой не новичок. Солдат Джейн кивает мне, разматывая бинты:

– Ты вроде хорошо разминался, что случилось?

– Джетлаг, – говорю я спустя примерно час.

Даже несмотря на туман в голове и во всем теле, я чувствую, как сильно бьется мое сердце. Со мной заговорила солдат Джейн.

– Я слышала, что он и вырубить может, – отвечает она.

Она уже сняла бинты и сунула их в карман треников. Наклоняется, поднимает перчатки.

– Увидимся на следующей неделе? – бросает она, уходя.

– Конечно, – говорю я, но получается очень тихо, а ведь она уже почти в дверях раздевалки. Тогда я еще и киваю. Но она уже не смотрит в мою сторону.

Я совершенно без сил, но все равно ликую. Губы сами собой складываются в улыбку. Она меня заметила.

В раздевалке я расплываюсь по скамейке напротив своего шкафчика, перестаю сопротивляться джетлагу, и он захлестывает меня с головой. Надо снять пропитанную потом одежду, принять душ, добраться до дома. Невыполнимые задачи.

У меня жужжит телефон. Джейсон. Пытаюсь сосчитать, сколько времени сейчас в Сиднее. Ничего не выходит. «Убил его нах он мертвее мертвых. Сдох». Не могу понять, что он имеет в виду, и на этот раз дело не в орфографии, которую не исправляет автокорректор, потому что Джейсон его натренировал. К ней я уже привык.

«Что?» – медленно печатаю я. Пальцы вдруг стали слишком толстыми и не попадают по кнопкам. «Вчера! Бой!» – «А, супер!» Не могу вспомнить, о каком бое он говорит. «Ага. Я был крут. Размазал его». – «Жаль, я не видел». – «Ага мне тоже. Давай домой! Покажу новые движения. Зал теперь другой, не узнаешь. Охренеть как чисто, все машины пашут. Крутой ремонт. Ринг теперь порядок. Супер!»

Я заставляю пальцы выстучать вопрос: «Как у тебя дома?» – «Предки с катушек слетели. Ну а что. Меньше тренируйся типа, больше учись. А нафиг боксеру аттестат, как думаешь? Идиоты». Джейсон станет боксером. Он уже боксер. Он дважды побеждал в юниорских боях. Он хочет выиграть на Играх Содружества, а может, и еще где покруче.

Если бы я остался дома, в Сиднее, то встречался бы с ним только в зале. Когда я еще там жил, мы виделись почти каждые выходные, но теперь у него ежедневные тренировки. Может, мы и в зале бы не встречались. Он больше не ходит на обычные занятия.

Когда нам было по пять лет, мы начали заниматься кикбоксингом с Натали. А теперь у Джейсона новый тренер, который убедил его, что он может выступать за сборную страны и боксом зарабатывать деньги. У Джейсона голову сорвало от желания боксировать, хорошо боксировать. Он этого хочет.

Когда мы еще тренировались вместе, у него получалось не лучше, чем у меня. Но теперь он меня здорово обогнал. Мне даже обидно. Не должно быть – я ведь не хочу стать боксером, – но все равно обидно. «У тебя ДР! Поздравляю!» – «Спасибо».

– Соджорнер горяча, – говорит один из парней с занятия. Он аккуратно складывает свои мокрые от пота бинты. Не могу понять, зачем это делать. Надеюсь, он не сушит их прямо так, не стирая. Фу, мерзость. – Я ей сказал об этом, а она не ответила. Стерва.

Я почти уверен, что он говорит о девушке, которая мне понравилась. Не знаю его имени, может, он Говнюк Тупорылый или еще кто, но зато теперь я узнал, как ее зовут: Соджорнер, не солдат Джейн. Мне нравится.

– А? – откликается Хосе. Это тот, который не знает, где право, а где лево.

– Да и хер с ней. Самые клевые всегда стервы.

Хосе закатывает глаза и отправляется в душ.

Соджорнер не стерва.

– Что пялишься? – Парень оборачивается ко мне.

Я поднимаю руки в знак того, что не хочу нарываться на конфликт.

– Ничего, мужик.

Он продолжает на меня глядеть. На щеке у него дергается жилка.

– Я слегка устал, вот и все. Только что прилетел. Не спал в самолете.

– А, джетлаг?

Жилка перестает дергаться. Я киваю.

– Из Англии?

– Нет, – отвечаю я, изо всех сил желая поскорее закончить разговор с этим болваном. – Из Австралии.

– Угу. – Он великодушно замолкает и тащится в душ. Я зеваю так широко, что челюсть щелкает. Можно мне тут поспать? Никто не против? Нет, наверное, нельзя. Я смотрю на экран телефона. Куча сообщений от Джейсона. У меня нет сил их читать. Я стаскиваю потную одежду, встаю, чтобы открыть шкафчик, и вдруг понимаю, что даже представить себе не могу, какие четыре цифры использовал в качестве кода. Вот дерьмо. Я набираю свой день рождения. Не то. Пин-код от банковской карточки. Тоже нет. День рождения Розы. Салли. Дэвида. Нет, нет, снова нет. Черт!

Почему я не помню, как устанавливал код? Я вообще его установил? Мне смутно вспоминается, что я использовал какую?то простую комбинацию цифр, чтобы точно не забыть. Набираю 0000. Дверца открывается. Ого. Даже с учетом джетлага это слишком. Удивительно, что мои вещи еще на месте. Хорошо хоть, что паника из?за кода слегка ме

я взбодрила. Я пихаю потную одежду в рюкзак, кладу его обратно в шкафчик, не меняя кода, – зачем себя запутывать? – и иду в душ, захватив по пути чистое полотенце. Включаю воду, не проверив температуру. На голову обрушивается ледяной поток. Это помогает. Ничто не бодрит так, как ледяной душ.

Пока я одеваюсь, телефон снова жужжит: «С днем рождения! Не спишь?» Это Назим. Я сажусь, чтобы ответить. Не уверен, что смогу сейчас печатать на ходу. «Спасибо. Тут еще день». – «Да, но у тебя джетлаг. Думал, вдруг ты спишь». – «Не сплю, и зря. А ты что не спишь?» – «Не могу заснуть. Надо тебе кое?что рассказать. Это мне покоя не дает». – «Что?» – «Только не бесись».

Интересно, почему я должен беситься, притом что мы уже сто лет не виделись. «С чего мне беситься?» – «Я не то чтобы этого хотел. Но тебя тут не было». От злости у меня немеют пальцы. «Да блин, я знаю, что меня не было. Меня, если помнишь, увезли против воли». – «Ну да. Я знаю. Прости. Это насчет Джорджи». – «Что с ней?» – «Ну в общем, мы встречаемся».

Я в растерянности зависаю. Интересно, почему Назим считает, что меня это должно расстроить? Двое моих лучших друзей решили быть вместе. С чего мне беситься? Но я понимаю, что взбешен. Почему?

«Это случайно вышло. Ты еще тут? Только не злись. Я знаю, тебе она нравилась». – «Когда мне было 10. Она крутая. Ты тоже ничего. Только в веру свою ее не обращай. Атеизм рулит!» – «Смешно. Так ты не злишься?»

Я злюсь. Все это происходит с ними, пока меня нет рядом. Я ни о чем не подозревал. Джейсон, наверное, уже давным-давно предлагал им пойти уединиться. А я подкалывать не могу. Потому что знаю об их жизни только то, что они сами мне рассказывают. Так нечестно.

«Я думал, вдруг она тебе все еще нравится». – «Скажешь тоже». – «Какой гордый». – «А то. Я в НЙ, тут девчонки что надо». – «Я думал, тебе там не нравится. Кто писал, что НЙ говно?» Он дразнит меня из самой Австралии. Назим никогда не назовет говном место, где сам не бывал. Ему на все нужно время. И с Джорджи то же самое. Наверное, он уже лет сто был в нее влюблен и только сейчас раскололся.

«Это правда. Тут ужасно. Но я не слепой. Ладно, пока я вернусь домой, вы все равно наверняка разбежитесь». – «Повезло, что ты так далеко. Я б тебе врезал». – «Я сейчас очень сильно вытаращил глаза. Ты? Врезал? Мне? Обхохочешься. Назим не боксирует. Он играет в крикет». Назим шлет в ответ гифку с нелепой рожицей, показывающей язык. «Мне пора. До скорого». – «До скорого».

Он словно и правда мне врезал. Оба моих друга мне словно врезали. Джейсону светит карьера боксера, о которой я не мечтаю, Назим встречается с Джорджи, в которую я не влюблен. Я люблю их всех. Я счастлив за них. Но мне паршиво. Во всем этом нет никакого смысла. Но я ровно так себя чувствую. Я всеми забыт, я в городе, в который не хотел ехать, у меня нет ни друзей, ни поддержки, ничего. Здесь только я, моя дьявольская сестричка и родители, не имеющие никакого представления о том, кто она такая на самом деле.

С днем рождения, Че.

Глава пятая

По пути из спортзала домой я вымок до нитки. Консьержу пришлось меня впустить. Дэвид открывает мне дверь в квартиру и протягивает связку ключей.

– С днем рождения, – говорит он.

У меня все еще день рождения. Родоки не подарили мне ни единого подарка, не считая ключей от квартиры. Я пытаюсь не слишком из?за этого расстраиваться.

– Ты промок.

– Да, – говорю я, а про себя думаю: «Ты такой наблюдательный». – Дашь полотенце?

Я нагибаюсь, чтобы снять мокрые кроссовки.

– Конечно, – говорит он, исчезает в ванной на первом этаже и возвращается с полотенцем. – Как спортзал?

– Отлично.

Грузовой ящик вскрыли. Его содержимое расшвыряно по всей гостиной.

– Где Роза?

– В своей комнате. Салли оборудует кабинет. Я настроил интернет. Пароль обычный. Пришлось изрядно на всех поорать. На здоровье.

– Спасибо, Дэвид, это прекрасно.

– Я скоро начну готовить. Планирую, что ужин будет в семь.

Я киваю. Семь – это еще через два часа. А я уже голоден. Беру себе яблоко и горсть орешков. Роза сидит на своей кровати, скрестив ноги, и читает книжку по математике. Розе нравятся числа. Она вроде как математический гений. Это у нее от Дэвида. Они могут часами говорить о числах и компьютерах. А я никакой не гений.

Розин компьютер уже подключен, на полках стоят книги по математике и физике. Позади компьютера стопкой лежат учебники по истории США и романы, которые, по задумке родоков, нам нужно прочесть, чтобы подготовиться к здешней школе. Когда родоки решат нас по ним проэкзаменовать, Роза почитает их в интернете в кратком изложении.

– Чем занимаешься? – спрашиваю я, просовывая голову в дверь и закидывая в рот орешки.

– Читаю. А ты чем занимаешься?

– Жую, спрашиваю, чем ты занимаешься. О чем читаешь?

– О простых числах.

Роза может наизусть перечислить первую тысячу простых чисел. Поэтому я знаю, что тысячное простое число – 7919.

– Салли и Дэвид ругаются.

– Из-за чего? – насмешливо спрашиваю я. Роза часто так

оворит. Но я редко вижу, чтобы родители ругались.

– Из-за Макбранайтов. Дэвид считает, что мы должны быть с ними вежливыми.

– Мы должны быть вежливыми со всеми.

– Да, но не все покупают нам билеты на самолет и платят за крутую квартиру. Дэвид хочет, чтобы мы были с ними супервежливыми. А Салли говорит, что перебарщивать с этим не нужно. И что Макбранайты – их лучшие друзья. Кстати, ты не задумывался о том, почему мы их ни разу не видели?

Я не задумывался. Родоки не раз ездили с ними в отпуск, но нас с собой никогда не брали. Я думал, все дело в том, что у нас и у их детей каникулы в разное время.

– Мне не терпится с ними познакомиться, – говорит Роза. – Хочу посмотреть, как выглядят богачи.

– Скорее всего, они выглядят как обычные люди.

– Я буду их изучать. Я тоже хочу быть богатой.

– Ты всех изучаешь, – говорю я. Мысль о том, что Роза может натворить, если разбогатеет, приводит меня в ужас.

– Я никогда не общалась с двойняшками.

У Макбранайтов три дочери: Лейлани, примерно моя ровесница, и двойняшки Майя и Сеймон, чуть постарше Розы.

– Наверняка они ничем не отличаются от других детей.

Роза качает головой:

– Я читала, что у некоторых близнецов есть свой собственный язык, что они могут читать мысли друг друга. Когда одному из близнецов плохо, второй это чувствует, даже если они далеко друг от друга. Близнецы всегда дружат.

– Звучит правдоподобно, – бросаю я, имея в виду ровно противоположное.

Роза кивает. Она не понимает сарказма.

– Мне бы хотелось быть телепатом. Интересно, они этим пользуются, чтобы издеваться над Лейлани? Я спрошу.

– Будь уверена, они все тебе расскажут о своих близнецовых суперспособностях.

– Люди всегда рассказывают мне интересные вещи. Это правда. Розе нравится знать о других людях больше, чем они знают о ней. Среди сверстников она всегда становится лидером. Сначала все дети ищут ее одобрения, хотят ей понравиться, потому что она такая красивая и потому что ее невозможно не полюбить. Но эта любовь быстро перерастает в страх. Роза выслушивает их секреты, узнает истории, которые они никогда никому больше не рассказывали, а потом разбалтывает их в самый неподходящий момент. У Розы слишком сильная харизма.

Не все дети обманываются. Каждый раз находится один или даже двое детей, которым кажется, что с Розой что?то не так. Но все остальные не обращают на них внимания. Скоро у Розы начнутся занятия в новой танцевальной школе. Я стараюсь не слишком переживать, потому что почти ничего не могу сделать.

Дедуля платит за Розины танцы, потому что она сказала, что это нечестно – я хожу на бокс, а она нет. Почему ей тоже нельзя на бокс? Дедуля ответил: «Девочки не занимаются боксом. Выбери что?то другое». Она выбрала чечетку, и дедуле это очень понравилось. Дедуля любит, когда девочки занимаются чем?то, что он считает подходящим для девочек.

– О чем ты думаешь, Че?

– О дьяволе.

Роза хихикает.

– Его не существует.

Примерно с двух до трех лет Роза была чудовищем. Когда ее истерики стали совершенно непереносимыми, родоки повели ее к врачу. Тот отправил ее к специалисту по раннему развитию. Истерики тут же прекратились.

Я видел, как она злилась, когда ей что?то не нравилось. Это случалось часто. Но после того, как ее сводили к специалисту, истерик больше не было. Роза поняла, что так она своего не добьется. Вместо того чтобы выбросить белый флаг и дать ей то, что она хочет, родоки повели ее к докторам. Такое внимание Роза не оценила.

После того похода к специалисту на ее лице порой появлялось то жуткое, яростное выражение – правда, теперь лишь на миг. Я напрягался, ждал, что она закричит, зарыдает, но истерики не было. Никто, кроме меня, не замечал, как в такие секунды менялось выражение Розиного лица. Она исключила из своего арсенала истерики, а вместо того принялась безостановочно врать.

Однажды мы завтракали в кафе. Розе было два с половиной года, она сидела на высоком стульчике и пила молоко. Дэвид мило болтал с официанткой, а Салли листала воскресную газету. Я заметил, как Роза ущипнула себя за руку, и потянулся, чтобы не дать ей сделать это снова.

– Че обидел Розу, – тут же заныла она.

Моя ладонь лежала на ее руке, рядом с большим красным пятном. Салли подхватила Розу на руки. Роза зарыдала еще громче.

– Что ты сделал? – спросил Дэвид, а Салли бросила на меня взгляд, полный осуждения.

– Я ничего не делал. Она сама себя ущипнула.

И родоки, и посетители за соседним столиком недоверчиво смотрели на меня.

– Зачем мне ее щипать?

– Не знаю, – сказал Дэвид. – Зачем ты ущипнул свою младшую сестру?

– Я ее не щипал.

Тогда мне никто не поверил. Но через неделю родители задумались: Роза сказала какой?то женщине на улице, что ей не нравится спать в конуре. У нас и собаки?то никогда не было. Она делала это только на людях. Только когда вокруг были свидетели, которые ни за что бы не поверили, что этот маленький белокурый ангелочек может врать. Она делала это, чтобы нам стало неловко. А еще потому, ч

о ее это забавляло.

Ее снова повели к специалисту по раннему развитию. Специалист предположил, что у нее СДВГ. Или что она пытается привлечь к себе внимание. Так порой делают маленькие дети. Специалист объяснил, что малыши так устроены: они считают, что мир вращается вокруг них. Есть вероятность, сказал специалист, что она это перерастет. А пока будем заниматься с ней чаще.

У специалиста Роза вела себя просто замечательно. С нами она превращалась в чудовище. Так продолжалось много месяцев. Она вымотала родоков. И меня. Как только мы куда?то шли, она врала или устраивала сцены. Специалист сказал, что, возможно, пора прописать ей лекарства. Родоки немного поколебались: она еще такая маленькая. Но потом решили, что да, пусть будут лекарства.

Роза не хотела принимать лекарства. Она орала, отбивалась, все выплевывала. Родоки не знали, что делать. Но в следующий раз, когда они куда?то взяли ее с собой, она не устроила сцену. Она вообще прекратила устраивать сцены. Да, это был очередной этап развития. Родоки обрадовались, что все позади и что им не придется пичкать ее таблетками. Мы поехали в отпуск. Солнце, песок и Роза, чудесное дитя. Но врать она продолжала. Просто стала хитрее.

Она врала всем вокруг, от всех скрывала свою истинную сущность. От всех, кроме меня. Я был нужен ей для проверки. Она наблюдала, нахмурюсь ли я в ответ на ее смех или стану смеяться с ней вместе. Она обо всем мне рассказывала.

– Я ущипнула этого малыша, – признавалась она. – Мне понравилось его щипать.

Она хвалилась передо мной своими выходками. Как она соврала вон тому старику. Как украла вот эту медаль. Мне она доверяла. Меня, как я отчасти надеялся, она любила. Но только меня. Родоки думали, что неприятный этап в ее развитии уже пройден. Что теперь она всегда будет их милой крошкой. Но я знал, как все обстоит на самом деле.

– Мне кажется, мы вырастили замечательных детей, – говорит Дэвид за ужином в честь моего дня рождения и приобнимает Салли.

У меня вырывается стон. Роза выдает:

– Мне всего десять, Че всего семнадцать. Не думаю, что вы можете утверждать, что хорошо нас воспитали, пока мы окончательно не вырастем.

Они смеются, но Роза не шутит. Интересно, как сильно они гордились бы своим воспитанием, если бы знали, что случилось с морской свинкой Апиньи. Или с паспортом того пьяницы из самолета. Если бы они знали все, чего не знают. От этой мысли я чувствую усталость. Еще большую усталость.

В конце концов мне все?таки вручают подарок, и он действительно хорош: это старое издание «Анатомии Грея». Листая страницы, я чувствую запах лежалой бумаги, и на меня накатывает смертельная усталость.

Сразу после ужина я отправляюсь в постель. Еще нет и половины девятого. Я переписываюсь с Джейсоном, Джорджи и Назимом, которым хочется узнать, что я думаю про Нью-Йорк. Я ничего про него не думаю. «НЙ говно». – «Не смей так говорить про НЙ!» Джорджи мечтает переехать сюда и стать модным дизайнером. «Давай поменяемся». – «Ага, и со мной». Джейсон явно думает о здешнем боксе, который развит куда лучше, чем дома.

«Адски холодно и сыро. Вообще не гламурно. Вообще не круто. Я видел только спортзал, библиотеку и серые мокрые улицы». – «Тогда с чего ты решил, что НЙ говно?» – подлавливает меня Джорджи. «А у нас солнце». Представляю, с какой ухмылкой Назим это пишет. «Кто бы сомневался». – «И манго еще продают. Вкусные!» – «Хватит! Слышать не хочу». – «Но дорогие», – признает Назим.

Я решаю не писать, что в Бангкоке манго были не хуже, чем дома, и к тому же гораздо дешевле. Я ведь уже не в Бангкоке. «Тут ужасно». Я и сам понимаю, как глупо это звучит. Дело не в Нью-Йорке. Мы могли бы поехать куда угодно. Мне было бы ужасно везде, даже в теплых краях, где всегда светит солнце. Я хочу домой.

«Уймись, Че!» – «Ты только приехал. Дай НЙ еще один шанс». – «Попробую. Просто я хочу домой. Ладно, пойду спать. Уже поздно». – «Еще девяти нет. Думаешь, мы тупые и считать не умеем?» – «Я тупой, – пишет Назим. – Очень тупой. Долбаные часовые пояса». – «У меня джетлаг, я устал, умотался, спать хочу. Я пошел». – «Слабак». – «Спокойной ночи!» – «С днем рождения, Че!» – «Да, Че, нам теперь всем по 17!» – «Спасибо!»

Я достаю «Историю мозга» и пытаюсь читать. Текст такой вязкий и сложный, что обычно я отключаюсь за несколько минут. В этот раз меня не хватает даже на несколько строк, но заснуть все равно не удается.

Я вылезаю из постели и выполняю серию ката, надеясь, что это меня окончательно вымотает. В конце концов я засыпаю, но просыпаюсь от воя сирен. Мне удалось проспать часа три, не больше. «С днем рождения меня», – думаю я, а потом понимаю, что день рождения уже закончился.

Худший. День. Рождения. В моей. Жизни.

Нет, не совсем. Меня заметила Соджорнер.

Глава шестая

Сегодня мы встречаемся с Макбранайтами.

Дождь закончился. Улицы сияют в свете солнца. Серый мрак уступил место бесчисленным ярким краскам: на стенах гигантская черно-красно-коричневая крыса и неоновые граффити-теги, в витринах магазин

в и ресторанов замысловатые композиции из роботов, динозавров и нарядов вековой давности. В такие же наряды одеты некоторые прохожие. Я вижу цилиндры, кринолины, а еще волосы всех цветов радуги, но чаще всего розовые.

Здесь сложно не улыбаться и легко не спать. В одиннадцать у нас бранч с Макбранайтами, так что я понимаю, что сейчас утро, хотя мое тело в этом не уверено. Мы с Розой и родоками гуляем по району. Всюду лужи. Роза топает по ним в своих резиновых сапогах.

Мы идем через Томпкинс-сквер-парк. Он занимает несколько кварталов. Тут есть и живые деревья. На некоторых видны крошечные розовые, белые и лиловые почки, кое?где уже распустились листья. Весна. По веткам бегают белки, дергают носиками, дрожат от страха за свою жизнь. Мужчины играют в шахматы за каменными шахматными столами. Роза замирает. Родоки остаются с ней, а я бреду дальше. Шахматы нагоняют на меня скуку.

– Только не выключай телефон, – говорит Салли.

На другом конце парка я вижу собачью площадку. Тут полно псов всех мастей и размеров, есть даже два пуделя, выкрашенные в розовый цвет. Все они бегают взад-вперед, лают что есть мочи, восторженно прыгают на хозяев. Когда Роза увидит площадку, снова начнет клянчить собаку. Она уже несколько лет просит, чтобы ей подарили щеночка. Но родоки не соглашаются.

Мимо идет потрясающая девушка в черном платье в красный цветок. Сверху оно плотно облегает фигуру, подчеркивая талию, а пышная юбка колышется в такт шагам. Она очень красива, и я гляжу на нее, не в силах отвести взгляд. Она идет уверенно, пружинисто, как спортсменка. И тут я понимаю, что это девушка из моего спортзала.

Я догоняю ее.

– Соджорнер?

Она оборачивается:

– Да?

Я понимаю, что она меня не узнала. Красные цветы у нее на платье – это тюльпаны.

– Привет, – говорю я, ощущая себя последним идиотом. – Мы виделись на занятиях боксом. В зале на Хьюстон-стрит.

– Хау-стон, – поправляет она.

Я чувствую, что краснею, и прыщи у меня на лице наливаются кровью.

– Она так называется? Я не знал. Думал, это от названия города, – бормочу я.

Соджорнер улыбается.

– Ты тот новый парень. С джетлагом. Тебе лучше?

Я киваю:

– В целом да, хотя я умудрился неправильно прочитать название улицы. Но через пару дней все наладится.

Вчера волосы Соджорнер были туго собраны на затылке. Сегодня они распущены и шаром окружают голову. Губы накрашены в тон тюльпанам. На занятиях она была без макияжа. Она красивая, но как будто не та же, что вчера.

– Я не узнала тебя в обычной одежде, – говорит она; как мило с ее стороны, мы ведь действительно только познакомились. Точнее, и не познакомились толком. Интересно, она знает, как меня зовут? – Ладони у тебя не замотаны, со лба не течет пот. И вообще, ты в рубашке.

Я смотрю на свои руки. Вокруг костяшек пальцы немного красные.

– Я примерно то же подумал о тебе.

– Ага. Каждый раз, когда я надеваю платье и крашу губы, мне кажется, что я маскируюсь.

– Не слишком удачно. Я тебя сразу узнал. – Наверное, это звучит странно, ведь я едва с ней знаком.

– Ты не поверишь, но парни из зала почти никогда не узнают меня на улице.

Я точно узнал бы ее в любой одежде. Она идет так легко и непринужденно, словно при ходьбе у нее не задействована ни одна мышца. Мало кто так двигается.

– Куда направляешься? – Надеюсь, я не слишком откровенно на нее пялюсь. Но, скорее всего, я пялюсь слишком откровенно.

– В церковь. А ты?

– Просто гуляю. – Она ходит в церковь? – Мы только переехали. Я исследую Алфабет-Сити. – Я мог бы сказать, что гуляю с семьей, что мы сейчас впервые встретимся со старыми друзьями Салли и Дэвида, но мне не хочется рассказывать о Розе. Это не ложь. Я и правда гуляю. – Я еще толком не знаю этот район.

– Для начала запомни: только старики называют наш район Алфабет-Сити. Это Лоуисайда.

– Лоуи… что?

Соджорнер с улыбкой закатывает глаза.

– Как это пишется?

Она произносит название по буквам, и я записываю его себе в телефон. Потом поищу в сети.

– Я дала тебе пароль, потому что ты тут новичок.

Я улыбаюсь. Пожалуй, слишком долго. И думаю о том, что Нью-Йорк для меня полная загадка, а в нашем районе, Алфабет-Сити, Ист-Виллидж, или Лоуи-как?там-его, полно улиц, по которым я еще ни разу не ходил. Я хотел бы пройтись по ним с ней.

– Тут полно белок, – говорю я, а она в тот же миг спрашивает:

– Ты давно занимаешься боксом?

– С тех пор, как мне исполнилось…

– Это твоя сестра?

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Я оборачиваюсь. Роза идет к нам на цыпочках, кудряшки колышутся в такт шагам. Она словно сошла с рекламной картинки. Светлые волосы, голубые глаза, розовые щеки, ямочки, широкая улыбка. В качестве подсказки она, как всегда, держит в руках свою маленькую белую сумочку с портретом Ширли Темпл.

– Она очень на тебя похожа.

Мы с Розой вообще не похожи. Мы оба светловолосые, но на этом сходство заканчивается. У меня прямые, густые волосы, как у Дэвида. И нос как у Дэвида. У Розы нос Салли. Глаза у меня гораздо темнее, ч

м у Розы, – совсем синие, как у Салли.

– Я Роза Клейн, – говорит Роза, протягивая руку.

Соджорнер пожимает ее ладошку. Я стою рядом и понимаю, что должен был представить их друг другу.

– Очень приятно с тобой познакомиться. Я Сид.

Сид?

– Ты красивая, – говорит Роза, включая ямочки на щеках. – Мне нравится твое платье. Черный с красным смотрятся просто великолепно.

– Спасибо. Мне тоже нравится твое платье.

Роза делает реверанс. Это еще откуда? На танцах научилась? Они там делают реверанс?

– Мы с Сод… Сид вместе занимаемся боксом, – в конце концов выдавливаю я.

– Тебе нравится бить людей до крови? – спрашивает Роза.

Соджорнер смеется.

– Ты ломала кому?нибудь нос?

– Однажды.

– Было весело?

– Весело? Нет. Но я была рада, что выиграла тот поединок.

– А что, если бы ты кого?то убила?

Интересно, где Салли и Дэвид и почему они отпустили Розу одну. Будь они рядом, Роза не стала бы задавать такие вопросы.

– Это было бы ужасно. Но такое редко случается. Даже в НФЛ умирают чаще, чем на ринге.

Интересно, это правда?

– Бокс совсем не так ужасен, как кажется. Все дело в умении себя контролировать. Если ты решишь нанести удар, потому что злишься, ты наверняка проиграешь. Хорошие боксеры не выходят из себя. Я не хочу причинять людям боль. Я не для этого занимаюсь боксом.

Интересно, что об этом думает Роза, ведь сама она всегда хочет причинять людям боль.

– Я люблю все контролировать.

Вот это правда.

– Мы все это любим, – говорит Соджорнер.

Она улыбается Розе так, словно считает ее очаровательной, и у меня обрывается сердце. Я люблю Розу, но мне грустно, когда кто?то еще проникается к ней симпатией. Неужели люди не видят, какая она на самом деле?

– Тебе приходится оправдываться за то, что ты занимаешься боксом? – спрашивает меня Соджорнер. – Или только у девушек такие проблемы?

– Я все время оправдываюсь. Родителей бесит, что я боксирую.

– А у вас в зале есть еще девушки? – перебивает меня Роза.

Соджорнер смеется:

– Конечно. Я тренируюсь вместе с лучшей подругой, ее зовут Джейми.

– У тебя есть лучшая подруга? – спрашивает Роза, вкладывая в свои слова всю тоску, на которую способна.

– Пожалуйста, – бормочу я. Вряд ли они меня слышат.

– Ну да, – говорит Соджорнер, – а у тебя нет?

Именно этого ждала Роза.

– Наши родители часто переезжают с места на место, мы на домашнем обучении. Нам сложно завести друзей, – говорит Роза с едва слышным надрывом в голосе.

Соджорнер смотрит на меня.

– Иногда мы и правда учимся дома, – говорю я. – Но чаще всего мы ходим в обычную школу. Роза любит преувеличивать. Где Салли и Дэвид? – спрашиваю я у Розы. – Мы еще не опаздываем?

Соджорнер смотрит на экран своего телефона:

– Мне тоже пора. Будешь в зале в понедельник?

Я киваю:

– Вечером. А ты?

– И я. Увидимся.

– Пока, Сид, – говорит Роза. – Было приятно с тобой познакомиться.

Соджорнер улыбается, машет нам рукой:

– До встречи.

– Пока, – говорю я. Я не смотрю ей вслед, а хотел бы.

– Ты что?то пересластила, – бросаю я Розе, убедившись, что Соджорнер уже далеко. – И где родоки? Мы должны быть на месте через пять минут. Дэвид взбесится, если мы опоздаем.

Вместо ответа на мое замечание о том, что она подхалимничала с Соджорнер, Роза говорит, что ей должны разрешить сыграть в шахматы с парковыми завсегдатаями.

– Дэвид говорит, они жульничают. Но я точно играю лучше, чем они. Я их перехитрю.

В этом я не сомневаюсь.

Мы обнаруживаем родоков на другом конце парка, они говорят о политике с каким?то белым стариканом, раздающим анархистские листовки. Они даже не заметили, что Роза пропала. Дэвид машет нам рукой:

– Готовы?

Они прощаются с анархистом, тот что?то бурчит им вслед.

– Нам туда, – говорит Салли, глядя в телефон. – Я так рада, что вы с ними наконец?то встретитесь. А вы?

Роза говорит, что она очень рада, и, чтобы подчеркнуть свою радость, включает ямочки. Я вымучиваю улыбку. Я почти уверен, что дочери Макбранайтов окажутся избалованными засранками. Они с рождения получают все, что только захотят. Наверняка они считают, что все, кто не так богат, как они, не заслуживают и крупицы их внимания.

Дэвид обнимает Салли за плечи и уводит ее на правильную сторону тротуара. Она шла навстречу пешеходам. Мы с Розой пристраиваемся за ними.

– Тебе нравится Сид? – говорит Роза, глядя, как какой?то дядька с крошечным пудельком на руках протискивается мимо наших родителей. – У нее кожа сияет.

Я бурчу в ответ что?то уклончивое.

– Вряд ли тебе разрешат поиграть здесь в шахматы, – тут же добавляю я, словно это для меня важнее, чем Соджорнер.

Роза улыбается.

Макбранайты родились и выросли прямо здесь, в Нью-Йорке. Судя по всему, это большая редкость. Почти такая же, как то, что они вместе со школы. Прямо как наши родители. Надеюсь, они лучше себя контролируют и не лапают друг друга на людях. Просто отвратительно, когда твои родители безумно любят друг друга.

Когда мы входим в ресторан, Джин и Лиз

майя Макбранайт со своими тремя дочерьми ждут, чтобы их провели к столику. Джин и Лизимайя вскрикивают, увидев Салли и Дэвида, но я все равно бы их узнал. Я видел миллион фотографий их семьи. И все же я совершенно не готов к тому, что двойняшки так красивы: у них большие темные глаза, высокие скулы, лица в форме сердца. Они почти так же идеальны, как Роза. И к тому же они одинаковые, совершенно одинаковые. Если бы волосы у Сеймон были длиннее, различить их было бы просто невозможно. У Майи волосы собраны в хвостик, у Сеймон – подстрижены в каре.

Джин и Лизимайя разнимают руки и бросаются обнимать родоков. Да, они держатся за руки на людях. Прямо как Салли и Дэвид. Роза берет меня за руку и сжимает мою ладонь. Она очень возбуждена. Не хочу знать, о чем она думает. Наверняка о том, что мы встретились с новыми людьми, которыми она сможет манипулировать.

Джин со слезами на глазах притягивает к себе Салли. Она крепко обнимает его в ответ.

– Спасибо, – пылко говорит она.

Потом все они принимаются утирать глаза и причитать, перегородив узкий вход в греческий ресторан.

– У нее совершенно твоя улыбка, – говорит Лизимайя Дэвиду, выпуская из объятий Розу. – Она, как и ты, любого заставит сделать все, что захочет?

Дэвид улыбается, наглядно подтверждая, что у них с Розой одинаковая улыбка, вплоть до ямочек. Все в ресторане пялятся на нас. Я чувствую, что краснею. Двойняшкам явно так же неловко, как и мне. Лейлани скучает. Подошедший официант прочищает горло и говорит:

– Извините. Сэр? Мадам? Ваш столик готов.

Они его даже не замечают. Он снова прочищает горло. На этот раз погромче.

– Извините. Сэр? Извините!

Салли оборачивается, извиняется перед ним, и нас ведут к столу. Две женщины за соседним столиком шепчутся, пока мы рассаживаемся по местам. Нас, детей, даже не представляют друг другу. Мы знаем их, они знают нас. Я знаю, что они единственные в мире люди с такой фамилией. Я знаю, когда у них дни рождения. Я знаю, что у Сеймон аллергия на арахис. Я знаю, что мы с Лейлани примерно одного возраста. Я знаю…

– Ты так и будешь на них пялиться? – спрашивает меня Лейлани. – Да, они правда похожи на маленьких корейских принцесс, словно сошедших со страниц манхвы. Как экзотично! Две ослепительные копии своего корейского папочки.

Я не знаю, что такое манхва.

– Я не пялился. Я…

– Да, они очень красивые.

– Я тоже красивая, – говорит Роза.

– Тут все красивые, – говорит Майя.

Сеймон смеется:

– Мы все очень красивые.

Лейлани хмыкает. Не то чтобы Лейлани некрасивая. Пожалуй, она довольно симпатичная. Представляю себе, какую лекцию прочла бы мне Салли, скажи я это вслух: «Что это вообще значит – довольно симпатичная?» Лейлани выглядит примерно как я. Бабуля сказала бы: «Ничего особенного». Мы с Лейлани в одной лодке: наименее красивые в семье, где одни красавцы. Интересно, ее это злит? Или, наоборот, радует, как и меня? У нее хотя бы нет прыщей.

Мне она кажется интереснее двойняшек. Я могу угадать, о чем она думает, пусть она и не говорит ни слова. Она думает в основном о том, какая пустая трата времени этот наш бранч и какой я скучный. Я хотел бы думать о ней то же самое, но не могу оторвать глаз от ее лица.

Мы с Лейлани сидим друг напротив друга. Двойняшек усадили сбоку от нас, а Розу во главе стола. Взрослые пьют вино и болтают, размахивают руками, перебивают, слишком громко хохочут, тычут друг в друга пальцами. Каждая вторая фраза начинается со слов «Не может быть, что прошло уже двадцать лет» или «А помнишь, как…». Они смеются над тем, как Дэвид разгромил их в покер, над провальной поездкой на лыжный курорт. Они до нелепого счастливы.

– Значит, вы на домашнем обучении? – говорит Лейлани, возвращая меня к происходящему на детском конце стола.

Бранч будет долгим.

– Поэтому головы у нас не нафаршированы всяким капиталистическим вздором, – встревает Роза, явно пытаясь поддеть Лейлани.

Двойняшки хихикают.

– Не думаю, что у меня голова чем?нибудь нафарширована, – говорит Майя. – Сеймон, у тебя голова нафарширована?

– Нет, и живот тоже нет. Я есть хочу.

Они снова хихикают. Роза присоединяется к ним.

– У тебя классные перчатки, – говорит Роза Сеймон. Перчатки черные, с красным рисунком. На Майе нет перчаток. – Ты играешь в покер?

Сеймон мотает головой.

– Я тебя научу. А в шахматы?

– Играю!

– И что, на домашнем обучении ты действительно изучаешь только хорошие и правильные вещи? – спрашивает меня Лейлани, пока Роза с Сеймон болтают о шахматах.

Она умудряется задать вопрос так, что я буду выглядеть идиотом, если отвечу утвердительно, но в то же время явно показывает, что ей совершенно плевать на мой ответ. Об этом свидетельствует то, как она вздергивает брови, одновременно приподнимая верхнюю губу. Если я начну объяснять, что провел в обычной школе больше времени, чем на домашнем обучении, ее брови лишь поползут еще выше.

– А тебе нравится твоя школа? – говорю я вместо этого, решив закидать ее банальностями.

Ее брови взбираются еще в

ше на лоб. Я ни одну свою бровь не смог бы поднять так высоко. Этого изящного движения вполне достаточно, чтобы дать мне понять, что ни один человек в здравом уме не может любить школу или задавать такие тупые вопросы. Она меня что, проверяет? Тогда я не прошел проверку. Даже если я объясню, что знал, что задаю ей тупой вопрос, и задал его специально, как раз потому, что он тупой, это никак не оправдает меня в ее глазах. Мне до смерти хочется немедленно, в прямом эфире, описать Джорджи этот до невозможности веселый бранч.

– Спроси еще, чем я хочу заниматься, когда вырасту. В какие университеты я подам документы. Кем собираюсь работать.

Мне приходили в голову все эти вопросы.

– Я на домашнем обучении, – говорю я. – У меня недоразвиты социальные навыки.

– Зато ты, похоже, выучил наизусть толковый словарь. – Она криво улыбается, и в ее улыбке так явно читается слово «придурок», словно она произнесла его вслух.

– Тебе надо податься в актеры, – говорю я. – У тебя невероятно выразительное лицо.

Съела? Я тоже могу быть стервозным. Но я тут же вспоминаю, что она занимается в школе театрального искусства. Так что она наверняка ходит на курсы актерского мастерства.

– Ты, наверное, хотел сказать «в актрисы». Давай не будем притворяться, что мужчинам и женщинам за одну и ту же работу платят одинаково. Если я стану делать вид, что я актер, это ничего не изменит. Именно поэтому я стану режиссером и буду снимать фильмы и телепередачи. Актрисами пусть становятся те, кому нравится, когда их эксплуатирует женоненавистническое отребье.

– Ты говоришь точь?в-точь как Салли, – говорю я.

– А ты говоришь точь?в-точь как мой отец. Как здорово, правда? Мы только что встретились, но уже чувствуем себя одной семьей.

Меня так и тянет сказать ей, что я тоже не хочу здесь быть, предложить ей вместе прикинуться, что мы всем довольны, раз уж наши родители так этого хотят, и не делать этот бранч еще омерзительнее. Я хочу попросить о перемирии. Но тут же представляю, как быстро она меня за это отделает. Роза хихикает над словами кого?то из двойняшек, но я вижу, что она жадно прислушивается ко всему, что говорит Лейлани. Розины глаза сияют от восторга: похоже, она решила, что Лейлани может научить ее паре новых способов напакостить всем вокруг.

Мне придется держать Розу подальше от Лейлани. Конечно, плохо, что Лейлани может дать Розе несколько уроков вредности, но вдруг все еще хуже? Вдруг они с Розой одного поля ягоды, вдруг она может научить Розу совсем ужасным вещам? Лейлани явно не излучает флюиды добра. Бесчувственность: Лейлани плевать, что она меня обижает. Расторможенность: она говорит все, что хочет, и не боится последствий. Харизма: на нее сложно не обращать внимания. Интересно, ей нравятся острые ощущения? Мне очень хочется спросить, любит ли она погонять на машине.

Я брат Розы и потому смотрю на людей иначе. Я не доверяю обаянию – не то чтобы Лейлани его сейчас источает, но я уверен, что, когда ей надо, она может очаровать любого. Я сразу же верю только тем, кто неуютно чувствует себя рядом с Розой. Я расстроен, что Роза так легко покорила Соджорнер.

– Мне нравится твоя фермерская рубашка, – говорит мне Лейлани.

Роза хохочет. Лейлани оценивающе смотрит на нее.

– И что, эти твои ямочки работают?

У Розы сужаются зрачки. Всего на миг, но я это замечаю. Отлично. Розе вряд ли удастся обвести Лейлани вокруг пальца. Похоже, они – два сапога пара.

Мой отец очаровывает людей так же легко, как Роза. Но при этом ему не все равно. Роза слишком похожа на дедулю и дядю Сола. Ни у кого из них нет ни грамма эмпатии. Дедуля постоянно пытается манипулировать всеми, кто его окружает. Вписывает людей в завещание, когда они ведут себя, как ему хочется, и вычеркивает, когда они самовольничают. Любая услуга, которую он кому?то оказывает, требует ответной услуги. И дядя Сол точно такой же, весь в отца.

– Ну как, вам весело вместе? – спрашивает Джин Макбранайт.

Лейлани демонстративно закатывает глаза.

– Ой, папочка, на нашем конце стола все просто чудесно. Мы с Че уже обсуждаем нашу свадьбу. Мы будем выпускать голубей. И пингвинов.

Я краснею, но не потому, что она мне нравится. Двойняшки смеются и бросают на меня такие взгляды, что я понимаю: они уверены, что я уже в нее влюблен.

– Быстро вы управились, – говорит Джин.

– Папа, оставь нас в покое, – говорит Лейлани. – Мы только познакомились. Мы не лучшие друзья, которые знают друг друга с тех пор, как сотовые телефоны были размером с чемодан.

– Ладно, ладно, – сдается Джин и отворачивается к Салли.

– А что, сотовые телефоны раньше были размером с чемодан? – спрашиваю я; Лейлани даже не улыбается в ответ.

– Если вдруг ты себе что?то там напридумывал, – говорит она, – и покраснел не просто потому, что у тебя гиперчувствительная симпатическая нервная система, у меня есть девушка. Парни меня не интересуют. В том числе и все те кинозвезды, которых ты сейчас собирался перечислить.

Я не собирался никого перечислять. Я усиленно пытаю

ь понять, откуда она знает о симпатической нервной системе. Она ведь хочет стать режиссером, не врачом.

– Если когда?нибудь мне и понравится какой?нибудь парень, то это точно будет кто?то привлекательный, а не скучная, выращенная на кукурузе австралийская деревенщина вроде тебя.

Роза и двойняшки хихикают.

– Спасибо, что предупредила, – говорю я. Меня еще никогда так не называли. Ладно, скучным и австралийцем, может, и называли. Но больше никак. Я никогда не жил в деревне и не слишком люблю кукурузу.

– Но я пройдусь с тобой по магазинам. – Лейлани пристально разглядывает мою рубашку. – Если нам придется проводить время друг с другом так часто, как я думаю, ты должен быть одет нормально, чтобы у меня из глаз не шла кровь.

– Прошу простить меня за то, что мой наряд вас оскорбляет, – бормочу я.

Лейлани улыбается. Я потрясен тем, что она на это способна. На миг я перестаю думать, что она точно такая же, как Роза.

Глава седьмая

После бранча мы идем к Макбранайтам. Их дом возвышается над улицей, занимая чуть ли не весь квартал. Раньше это была синагога. Поднявшись по лестнице и пройдя внутрь сквозь массивные деревянные двери, я словно вхожу в Большую синагогу в Сиднее. Я знал, что они богаты, но, лишь увидев их дом, понял насколько.

Помещение наполнено светом: лучи солнца падают через гигантское потолочное окно, словно прямо с небес. Тут как в Лувре. Только в Лувре все очень сильно захламлено. Нет, это даже не потолочное окно. Два огромных куска потолка и крышу над ними заменили прозрачным стеклом.

Я словно оказался внутри кита: китовые ребра переходят в колонны, держат потолок. По ночам тут, наверное, можно смотреть на звезды.

– У тебя рот открыт, – говорит мне Лейлани.

Я закрываю рот.

– Все пялятся. Но ты первый, кто еще и слюни пустил. Я вытираю губы и только тогда понимаю, что никаких слюней не было. После такого кто угодно на месте Лейлани рассмеялся бы. Но ей, чтобы добиться того же эффекта, достаточно лишь слегка вздернуть бровь.

– Показать тебе дом, или ты просто постоишь тут и попялишься? У тебя, кстати, снова рот открыт.

И правда. Я снова закрываю рот. Они сделали все возможное, чтобы хоть как?то очеловечить это гигантское помещение. Половину пространства занимают удобные диваны. Сеймон тащит Розу к самому большому дивану, и они принимаются на нем прыгать. Они шептались и хихикали всю дорогу от ресторана. Майя держалась отдельно от них. Сейчас она стоит рядом с матерью.

– Там были балконы? – спрашиваю я, глядя наверх. Лейлани кивает.

– Туда выгоняли женщин. Мы сделали там комнаты, но сначала провели обряд очищения, чтобы изгнать из дома все женоненавистничество.

Не могу понять, серьезно ли она говорит.

– Идемте смотреть кухни, – зовет Лизимайя.

– Ах да, – отзывается Салли, – твои знаменитые углеродно-нейтральные кухни.

Родоки и Джин идут за Лизимайей к двери на другом конце зала.

– Там кухня, – говорит Лейлани.

– Твоя мама сказала «кухни». Они правда углеродно-нейтральные?

– Да какая разница. Только не думай, что наши предки сами готовят. Похоже, надо показать тебе дом.

Мне хочется ответить: «Если тебе это не слишком сложно». Но она явно считает, что слишком.

– Спасибо.

У них два лифта. По одному с каждой стороны здания, или в каждом крыле, как их называет Лейлани. Восточное и Западное крыло.

– Если бы дом тебе показывал папа, он бы сказал: «Да, как в Белом доме».

Я закатываю глаза, потому что она явно этого ждет, хотя совершенно не понимаю, как крылья связаны с Белым домом. Я представляю себе крылья исполинской птицы. Весь дом поднимается в воздух и летит по небу.

– Я никогда не бывал в частном доме с лифтом.

– Кажется, мы уже договорились о том, что это большой дом.

– У вас четыре этажа, – глупо говорю я, пялясь на панель с кнопками. Тут есть кнопка аварийного вызова и переговорное устройство, как в лифте обычной многоэтажки.

– Пять. Ты не учел подвал. Тот самый, где бассейн.

– Ого, – говорю я и тут же жалею об этом.

Она дает мне понять, что закатывает глаза, всего лишь на миг взглянув вверх.

– Я пошутила насчет бассейна.

– А.

Надо было сказать: «Ну конечно, пошутила», хотя никаким «конечно» тут и не пахнет. Почему в этом доме не может быть бассейна? Правда, на панели всего четыре кнопки.

– Надо думать, вертолетной площадки на крыше у вас тоже нет?

– Не глупи. Вертолетная площадка на крыше гаража, за домом.

– Что, правда?

– Нет, неправда. Есть правила, определяющие, где вертолеты могут летать, а где не могут. Здесь они летать не могут.

– Откуда ты вообще об этом знаешь?

Лейлани не смеется, только снова приподнимает бровь.

– Вы всегда жили в этом доме?

– Наверное, ты хочешь сказать «в мавзолее». Да, они купили здание двадцать лет назад.

Я сдерживаюсь, чтобы снова не сказать «ого». Не могу себе представить, каково это – расти в таком месте. Да что там, я не могу себе представить даже, каково это – прожить на одном месте всю жизнь. Мы жили в одном и том же до

е, пока мне не исполнилось семь. Потом наступил хаос. Бесконечная череда домов и квартир в Сиднее – мне тем временем стукнуло двенадцать, – и дальше самые разные места во всех уголках Австралии, пара лет в Новой Зеландии, снова год в Сиднее, потом Индонезия, Таиланд, и вот мы здесь.

– Повезло тебе, – говорю я; Лейлани смотрит на меня так, что я сразу понимаю: она со мной не согласна. – Каково это – быть богатой?

– Каково это – быть австралийцем?

Лифт останавливается, двери открываются, и мы оказываемся в заставленной книгами комнате.

– Это не мои деньги. Это их деньги.

– Но… – начинаю я; не важно, кто зарабатывает деньги, она в них купается, – они ведь твои родители. Это значит, что ты точно не бедная, ведь так?

Она снова испепеляет меня взглядом.

– Я не говорила, что я бедная. Но деньги их. Если бы не родители, я бы так не жила.

– Еще бы. Если бы не родители, я бы не оказался в Нью-Йорке. Они все решают за нас, пока мы не вырастем и не съедем.

– К несчастью.

– Но ты можешь этим наслаждаться!

Она опять смотрит на меня, как на последнего идиота.

– Чем тут наслаждаться? Они родили нас только для того, чтобы сохранить фамилию, дурацкую выдуманную фамилию, а еще чтобы мы были их идеальными мини-копиями. Конечно, у них ничего не вышло, но ты удивишься, когда узнаешь, какими тщеславными бывают люди. Я бы не удивилась, но ты у нас всему удивляешься.

– Это из?за кукурузы, которой меня пичкают. От нее я становлюсь страшно доверчивым. Ее обрабатывают инсектицидами, наверняка все дело в них.

Она тихо всхрюкивает.

– Ты почти засмеялась!

– Нет, – говорит она, прикрывая рот рукой. – Я даже не улыбаюсь. Идем.

Я иду за ней, недоумевая, почему она так язвит насчет своих родителей.

– Это спальня Майи и Сеймон.

Дверь в спальню закрыта, на ней нарисованы серп и молот. Я молчу.

– Это Майя нарисовала. Как?то связано с Сибирью.

Мне явно лучше не задавать вопросов.

– Они живут в одной комнате?

– Им так нравится. Они всегда все делают вместе. Есть только одно различие – Сеймон танцует, а Майя играет в теннис. В остальном они настоящие двойняшки. А вот их кабинет.

Дверь открыта. Я замечаю два письменных стола, стулья, кресла-мешки, книги, планшеты, аквариум, плакат на всю стену с рыбами и другой морской живностью. Над одним письменным столом висят постеры красивых азиатских поп-звезд. Над другим – прибитая гвоздем лошадиная подкова.

– Это китайский? – На стене напротив входа я замечаю большой лист пергамента с каллиграфической надписью.

– Корейский. Мой папа кореец. Мы сто раз бывали в Корее. У нас родственники в Сеуле.

Я знал об этом. Джина усыновили белые американцы, сделавшие все, чтобы он выучил корейский и прекрасно знал историю и Кореи, и США. Они поддерживали связь с его биологической матерью.

– Моя спальня. – Закрытая дверь без единой наклейки. – А это мой кабинет.

Пол черный. Я вхожу следом за ней и чувствую, что покрытие под ногами пружинит.

– Как в спортзале. Круто. Какими боевыми искусствами ты занимаешься?

– Никакими. Не рвусь заработать себе какой?нибудь там черный пояс. Я актриса, забыл? Актер работает всем телом. Так что я понемногу занимаюсь всем – карате, фехтованием, боксом, гимнастикой. Помогает поддерживать форму.

– Тогда понятно, что здесь делает беговая дорожка.

– У меня не всегда есть время бегать на улице. Беговая дорожка – более или менее приемлемая замена.

У меня чуть не срывается с языка: «Давай иногда бегать вместе». На Манхэттене вдоль набережных проложены дорожки для бега.

– Идем на террасу.

– Если тут есть терраса, – бормочу я.

– Терраса есть, – отзывается от двери Майя.

Мы с Лейлани вздрагиваем.

– Где Роза и Сеймон? – спрашиваю я, вдруг забеспокоившись.

– Папа показывает им фокусы.

Лейлани тяжело вздыхает. Майя хихикает.

– Розе хотелось посмотреть. А Сеймон решила быть гостеприимной и посидеть с ней.

– Бедная Сеймон. Она слишком добра.

– Роза танцует, – заканчивает свою фразу Майя, словно это что?то объясняет.

– А, – говорит Лейлани.

– Она тоже ходит к Маккендрик.

Эту фамилию я уже точно слышал.

– Роза и Сеймон будут вместе ходить на танцы?

– Ага, – говорит Майя. – После этих дурацких фокусов мы пойдем плавать. Я пообещала найти всем купальники.

– Так у вас есть бассейн?

Лейлани прикрывает рот рукой. Майя хихикает. У них есть терраса. С видом на город. На крыши соседних домов, некоторые – с зеленым газоном, водонапорные башни, бельевые веревки.

– Предков мы сюда не пускаем, – говорит Майя. – Это наша терраса. Видишь ту церковь? Вон ту крышу? Какая?то тетка все время выводит туда свою собачку, чтобы та сделала свои дела. И никогда за ней не убирает. Наверное, там ужасно воняет. Мы никогда не видели эту собаку на улице. Никто с ней не гуляет. Бедная.

– Но как они попадают на крышу? – Крыша плоская, с двумя шпилями по сторонам, но я не понимаю, как на нее можно подняться.

Лейлани внимательно смотрит на меня.

– Через дверь.

– Это католичес

ая церковь, – говорит Майя, словно это многое объясняет, но я все равно ничего не могу понять.

– Вы этим тут занимаетесь? Подсматриваете за соседями?

– Все так делают, – говорит Майя. – Правда, мы еще не видели ни одного убийства.

– Майя не теряет надежды.

Роза бы тоже не теряла.

– У Мистера-Курит-Слишком-Много был сердечный приступ. – Майя указывает на многоквартирный дом рядом с церковью: там, на пятом этаже, на ступеньках пожарной лестницы, курит какой?то мужчина. – Я уверена, что ему после этого запретили курить, но он всегда там торчит. Зажигает одну сигарету от окурка другой. Как. Это. Ужасно. Мы видели, как приехала скорая. У него лицо стало лиловое. Яни из углового магазина говорит, что у него сердце остановилось. Он умер. Можешь себе представить?

– Могу, – говорит Лейлани.

Майя не обращает на нее внимания.

– А теперь он снова там и курит, как раньше. Яни говорит, он покупает только вяленую говядину, шоколадки и сигареты. Еще она говорит, что ему всего сорок три. Значит, он младше наших родителей!

– Он выглядит как наши бабушка с дедушкой.

– Прабабушка с прадедушкой.

– Как прабабушка и прадедушка мумий из Музея естественной истории.

Майя хохочет.

– Давайте поиграем в прятки?

– Нет, – говорит Лейлани. – Мне не пять лет. И я не пьяна до полусмерти.

– А я люблю играть в прятки. – Майя поворачивается ко мне. – Хочешь поиграть?

– Хм, – говорю я. – Может, позовешь Розу и Сеймон?

Майя пожимает плечами.

– Они еще смотрят фокусы.

– Но ведь когда много народу, играть веселее?

– Ну да.

– А тут, наверное, здорово играть, – говорю я. – Так много мест, где можно спрятаться.

Лейлани издает какой?то невнятный звук.

– Что?

– Ей одиннадцать, а не пять.

– Но здесь правда весело прятаться. Можно залезть на потолок. Почему ты не любишь веселиться, Лейлани?

Лейлани снова хрюкает.

– Я ненавижу Веселиться с большой буквы В по той же причине, по которой ты ненавидишь идиотские поп-группы, которые слушает Сеймон. Потому что это зло и бред.

Майя смеется. И я тоже. Лейлани выдавливает из себя улыбку. Интересно, она вообще когда?нибудь смеется? У Лейлани жужжит телефон.

– Это предки. Твои родители уходят. Похоже, мы будем встречаться за бранчем каждую неделю. Вот радость?то.

Мы спускаемся вниз. Прощаемся.

– Завтра в десять утра! И давайте скорее договоримся о том, когда устроим новоселье, – говорит Джин.

Роза и Сеймон обнимаются на прощание и заявляют, что они теперь лучшие подруги. Майя закатывает глаза, пока взрослые на нее не смотрят.

– Надо научить вас всех пользоваться автоматическим инжектором. Это просто. Пришлю вам ссылку на видео, – говорит Джин. – Я думаю, они будут проводить вместе много времени.

– Чем пользоваться? – спрашивает Дэвид.

– Автоматическим инжектором. Вдруг Сеймон станет плохо от арахиса.

– Смотрите! – говорит Роза, вытаскивая что?то из кармана. – Сеймон подарила мне такие же перчатки, как у нее. Мне не нужно их носить, потому что у меня нет аллергии. Но мы теперь перчаточные близнецы. Какие они красивые!

Она надевает перчатки и снова обнимает Сеймон.

– Пока, Че, – язвительно говорит Лейлани. – Приятно было познакомиться.

– Аналогично, – совершенно искренне, в отличие от нее, отвечаю я.

– Почему мы не остались поплавать? – спрашивает Роза, когда мы выходим на улицу. – Почему у нас нет бассейна?

– В другой раз, Роза.

– Я хочу жить в доме Макбранайтов.

Родоки идут впереди, взявшись за руки. Они над чем?то смеются. Когда мы входим в Томпкинс-сквер-парк, Роза берет меня за руку, как часто делала, когда была помладше, и говорит:

– Когда?нибудь я буду жить в этом доме.

Я чувствую, что она хочет, чтобы я спросил, как она этого добьется. Я не спрашиваю.

– Сувениры прихватила?

Она вытаскивает из своей сумочки с Ширли Темпл смертельно бледную корейскую куклу в длиннющем платье.

– Это платье сшито из шелка. Она придворная дама. Я бы тоже хотела быть кореянкой.

– Тебе придется ее вернуть.

– Это подарок от Сеймон.

– Уверена? – спрашиваю я.

– Конечно. Я ей понравилась. У нас не должно быть никаких проблем с Макбранайтами. Дэвид взбесится.

Она так и раньше говорила.

– Салли и Дэвиду недолго осталось быть вместе, – говорит она, словно отвечает на вопрос, сколько сейчас времени.

– Что? – спрашиваю я, не успев даже задуматься.

Она широко раскачивает наши сцепленные руки, вперед-назад, вперед-назад. Сейчас она начнет подпрыгивать.

– Вот увидишь.

Я вижу родоков: они идут на полквартала впереди нас. Салли прижимается к Дэвиду, он обнимает ее за плечи. Они всегда будут вместе.

Глава восьмая

Роза была еще маленькой, когда я впервые заставил ее пообещать, что она никого не убьет. Не важно, что говорили врачи. Я был уверен, что с ней что?то не так. Я набрал в поисковике «с моей сестрой что?то не так» и получил сотню историй о сестрах, которые плохо ели, убегали из дома, выдирали себе волосы, царапали себе лица, резали вены. Роза ничего тако

о не делала.

Я заменил «с моей сестрой» на «с моим ребенком». Ого. Были и другие дети, которые врали и не переживали, что их на этом поймают, не привязывались к близким, улыбались, смеялись и обнимались, только чтобы добиться своего. Другие дети, которые вели себя так же, как Роза. Они не испытывали эмпатии. Я узнал новое слово: «эмпатия». Почти все дети рождаются эгоистами, но потом учатся эмпатии. Почему Роза ей не научилась?

Родоки не переживали. Она не устраивала истерик. Она смотрела прямо в глаза (на мой вкус, слишком прямо). Они разговаривали с ней, когда ловили ее на лжи. «Все дети врут», говорили они. Но хуже всего было то, как сильно ей нравилось убивать. Да, многие дети это делают, но не так, как Роза.

Я видел, как она убивала муравьев. Одного за другим, методично следуя вдоль муравьиной тропы, старательно размазывая каждого из них своим пухлым указательным пальчиком. Взгляд у нее делался сосредоточенным, удовлетворенным, радостным.

Потом она начала ловить мотыльков и разрывать их на части. Мне тогда было одиннадцать, Розе четыре. Салли и Дэвид велели мне ее защищать. Я задумался: если я расскажу им, чем она занимается, станут ли они считать, что я ее защищаю? Возможно, она это перерастет. Почти во всех историях, которые я читал, дети это перерастали. Я рассказал родокам. Они меня поблагодарили и побеседовали с Розой. Она сказала, что это я убивал муравьев и мотыльков, а не она. Но родоки знали, что я не вру.

Они повели Розу к врачу, тот отправил ее к детскому психиатру. Не знаю, что сказала психиатр, но после этого Роза много месяцев ходила к ней каждую неделю. Она терпеть это не могла.

Она перестала убивать насекомых, когда кто?то мог ее увидеть. Но однажды я застал ее врасплох. Я снова увидел, как она убивает муравьев. Она слишком увлеклась и не заметила меня.

– Что ты делаешь?

– Ничего.

Большой и указательный пальцы у нее почернели.

– Зачем ты убиваешь муравьев?

– Мне нравится, как они при этом трещат.

Они не трещали. Во всяком случае, я ничего такого не слышал.

– Мне нравится, что они перестают двигаться. Нравится быть главной.

– Не делай этого, – сказал я.

Она повернулась и, не мигая, уставилась на меня широко раскрытыми глазами. От ее взгляда мне стало не по себе.

– Потому что Салли и Дэвиду это не нравится? Поэтому они отвели меня к той докторше? Она все время меня об этом спрашивает.

– Потому что убивать неправильно. Мне тоже не нравится, что ты это делаешь.

– Дядя Сол платил специальным людям, чтобы они убили муравьев у него в доме. Я не отравляла природу, как он. – Она повторяла слова Дэвида.

– Дядя Сол не отличается нравственностью, – сказал я, тоже словами Дэвида.

– Но Салли расставляет по дому ловушки от тараканов. Почему тараканов убивать можно?

– Потому что это вредители, которые разносят болезни. – Я надеялся, что это правда, и обрадовался, когда позже проверил и убедился, что это действительно так.

– Но в этих ловушках погибают и муравьи, и мотыльки, и даже ящерицы.

– Салли и Дэвид этому не рады.

– Они не были рады, когда в ловушку попала ящерица. На муравьев и мотыльков им плевать. Но им не плевать, когда муравьев и мотыльков убиваю я.

– Потому, что ты при этом улыбаешься. – Своей настоящей улыбкой.

– Значит, они не хотят, чтобы я радовалась?

– Убийство не должно радовать человека, Роза. Вот почему они переживают.

Я понял, что она старается запомнить эти слова. Она протянула руки, чтобы я ее поднял, и крепко меня обняла. Меня тут же волной захлестнула любовь к ней. К этой маленькой девочке, убивавшей муравьев и, возможно, не испытывавшей никакой эмпатии.

– Пообещай, что не будешь больше никого убивать.

– Но мне нравится это делать.

– А если Салли или Дэвид тебя увидят?

Роза промолчала.

– Что скажет твой психиатр?

Роза закусила нижнюю губу.

– А комаров можно?

– Да, комаров можно.

– А мух?

– Да.

– А мошек? А блох?

– Да.

– А червяков?

– Нет. Они полезны для почвы.

– А пауков?

– Нет. Пауки едят комаров.

– А если паук меня укусит?

– Посади его в банку, чтобы врачи знали, какое тебе дать противоядие.

– А…

Я остановил ее жестом.

– Больше никаких исключений.

– Ладно. Я больше не буду убивать.

Вскоре после этого разговора она перестала ходить к психиатру. Салли и Дэвид сказали, что она добилась больших успехов. Она признала, что убивала муравьев. С тех пор при мне она убивала только комаров. Хотя несколько раз я видел, как она разглядывает других мертвых животных – то крысу, то попугая. Они были мертвы еще до того, как она принималась тыкать в них палочкой. У меня это вызывало отвращение, но я убеждал себя, что ей просто любопытно. Потом произошла эта история с морской свинкой Апиньи.

Апинья была на два года младше Розы. Она жила в соседней с нами квартире, в Бангкоке. Она очень радовалась, что Роза, такая взрослая девочка, с ней играет. Еще больше она обрадовалась, когда Роза сказала ей, что они лучшие подруги. На нашем этаже других

детей не было. Ради Розы Апинья была готова на все.

Я во всем виню себя. Если бы я хоть попытался выучить тайский… Но мне плохо даются языки. Не то что Розе, она молниеносно осваивает любой новый язык. Тайский ужасно сложный, к тому же тон у меня всегда шел вверх, когда должен был идти вниз, и наоборот. Я особо ничего не выучил, кроме «привет», «пока», «спасибо» и уважительного жеста, когда соединяешь вместе ладони, словно молишься.

Я услышал, как Роза что?то крикнула. Мне показалось, что она меня зовет. Я вошел в ее комнату. Апинья прижимала к полу подушку.

– Что ты… – начал я.

– Привет, Че, – сказала Роза.

«Почему Апинья возится с подушкой?» – подумал я.

Роза шепнула ей что?то одобрительное. Я заметил в углу комнаты пустую клетку. Роза взглянула мне прямо в глаза и оскалилась в улыбке. Я рванул подушку из рук Апиньи. Слишком поздно. Под подушкой лапками кверху лежала Апиньина морская свинка. Она не двигалась.

Прежде чем я сумел овладеть собой, с моих губ сорвалось слово «чудовище». Мне стало тошно. Роза обещала не убивать. Она и не убила, это сделала Апинья. У Апиньи в глазах стояли слезы. Она взглянула на Розу в поисках одобрения, и Роза ей кивнула. Я не мог вымолвить ни слова. Роза убрала морскую свинку обратно в клетку.

Раздался звонок в дверь. Роза побежала открывать. Это вернулся с работы отец Апиньи. Апинья разрыдалась, Роза выглядела расстроенной. Салли и Дэвид вышли из своего кабинета. Роза тоже расплакалась. Родоки принялись ее утешать.

Я закрылся в своей комнате, сел на кровать и уставился в пустоту. Они могли бы отменить свой ужин с инвестором, но не решились – это бы плохо выглядело. Розины рыдания не заставили их передумать. Мы с Розой остались дома вдвоем. Я разогрел спагетти болоньезе – любимое Розино блюдо. Мне нужно было выбить из нее еще одно обещание, чтобы закрыть все лазейки.

Обещание, что она больше никого не заставит убивать. Она никогда еще не убивала никого размером с морскую свинку. Жертвы становились крупнее.

– Почему Апинья убила свою морскую свинку? – спросил я, хотя прекрасно знал почему.

Роза положила в рот спагетти и принялась жевать, считая про себя до пятидесяти. Салли научила ее этому, когда Роза была совсем маленькой и просто заглатывала еду. Это сработало. Роза любит правила. Ей нравится использовать правила в качестве оружия против других людей.

Я опустил вилку на стол.

– Потому что мне хотелось узнать, сделает ли она это.

– Как ты себя почувствовала, когда она это сделала?

– Хорошо.

– Ты же знаешь, что это неправильно.

– Родители купят ей новую морскую свинку.

– Ты заставила ее убить существо, которое она любила.

– Если бы она ее любила, то не стала бы убивать.

– Может, тебя она любит сильнее.

– Тогда это ее проблема. Надо верно расставлять приоритеты. – Так мог бы сказать дядя Сол, подумал я. – Ей надо научиться ценить жизнь.

– Так же, как ты ее ценишь? Это ты велела ей убить морскую свинку.

– Я не думала, что она это сделает.

– Роза, из вас двоих ты сильнее. Апинья тебя младше. Она тебя обожает. Ты сделала все, чтобы она не смогла отказаться. Ты знаешь, что так поступать нельзя.

Роза снова положила в рот спагетти и принялась жевать и считать. Я знал, что ей все равно. Как я мог повлиять на нее? Я подумал, что могу рассказать о своих опасениях Салли и Дэвиду. Но они видели только хорошую, радостную Розу. Едва они выходили за дверь, как она переставала улыбаться. Не будь их, ее лицо вряд ли вообще принимало бы хоть какое?то выражение.

– Когда она сделала то, чего мне хотелось, мне стало хорошо.

– Ты хочешь это повторить? – спросил я, отчасти надеясь, что она соврет в ответ.

– Да.

– Ты это повторишь?

Она сунула в рот еще спагетти. Ей нравилось откровенничать со мной. Нравилось говорить мне правду. Она никому больше не могла все это рассказать.

– Мне понравилось смотреть, как Апинья пытается не плакать. Мне понравилось, что у нее дрожали руки, когда она накрывала морскую свинку подушкой. У нее получилось только с пятого раза. Сначала она пыталась сделать это одной рукой. Очень глупо. Животные яростно борются за жизнь. Видел, как она ее поцарапала?

– Апинья так и называла свою свинку? «Она»?

– Нет. Ее звали Киска. Апинье казалось, что это смешно.

– Так же смешно, как то, что Киска ее поцарапала?

– Я не говорила, что это смешно. Но мне было интересно смотреть, как она борется за жизнь.

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что больше никого не заставишь убивать.

Роза отправила в рот последнюю вилку со спагетти. Что, если бы она не дала такого обещания? Что я сказал бы Салли и Дэвиду? Рассказал бы я им о том, что нашел в интернете? Дал бы им почитать свой дневник? Признался бы, что набирал в поисковиках фразу «Моя сестра психопатка?», отчаянно надеясь, что это не так? Если бы я произнес вслух слово «психопатка», если бы врачи со мной согласились, что стало бы с Розой? Я читал, что некоторые специалисты полагают: стоит назвать ребенка «психопатом», и надежды на то,

что он изменится, уже не будет.

– Обещаю, – сказала Роза. – Я не буду убивать и не буду никого заставлять убивать.

Мне показалось, что все лазейки закрыты. После Апиньиной морской свинки она никого не убивала. Насколько мне известно.

Часть вторая

Мне нужно спарринговать

Глава девятая

В понедельник утром, на двадцать минут раньше назначенного времени, приходит наш новый репетитор. До невозможности белый мужик по имени Джеффри Ханимен. Не могу поверить, что нам сразу придется браться за учебу. Мы в Нью-Йорке?то всего пару дней.

Математика и почти все естественные и точные науки – это не мое. Я люблю биологию. А вот физика – брр-р… Химия еще хуже. А самый кошмар – математика. Но без них мне не поступить в медицинский.

Я бы хотел сразу пойти в школу, но родоки решили, что апрель – это почти конец американского учебного года. Все нормальные школы снова начнут работать только в сентябре. С тех пор как мы перестали ходить в Австралийскую независимую международную школу в Джакарте, прошло уже больше полугода. Мне там нравилось. И Розе тоже, но по другим причинам. Ей лучше учиться дома, так безопаснее для окружающих. До сентября мистер Ханимен будет учить нас математике и естественным наукам, а все остальное мы пройдем сами, по учебникам.

Салли и Дэвид планируют раз в неделю проверять, как мы осваиваем учебники. Они всегда это планируют, но до дела почти никогда не доходит. С тех пор как мы уехали из Сиднея, в нашем образовании нет никакой системы, и это я еще мягко выразился.

Мы с Розой подглядываем с верхней ступеньки лестницы.

– Он лысый, – говорит Роза. – Люблю, когда они нанимают стариков.

Еще бы. Старики обожают Розу. Голова у мистера Ханимена просто сияет. Интересно, он, что ли, полирует себе лысину? Родоки жмут ему руку, усаживают на один из диванов и немного рассказывают о нас с Розой. Хотя они наверняка уже миллион раз объяснили ему все, что ему нужно о нас знать.

– Они говорят ему, что я гений, – шепчет Роза.

– Да, и что я достаточно умный, хотя с математикой у меня беда.

– И с естественными науками, – добавляет Роза. – Не такой уж ты и умный, Че.

– Спасибо.

– Я хочу пойти в школу, где учится Сеймон. Они ставят спектакли.

Интересно, двойняшки ходят в разные школы или Роза просто решила забыть о том, что существует еще и Майя, которая понравилась ей явно меньше?

– Эй вы там, готовы? – зовет Дэвид. – Спускайтесь. Мы выжидаем с полминуты, затем спускаемся. Джеффри не старый. Не морщинисто-старый. Он явно моложе родоков. Он говорит, чтобы мы называли его Джеффом, и жмет нам руки. Ладонь у него потная. Не понимаю, как ему удалось так вспотеть, ведь в комнате, где он просидел с родоками последние двадцать минут, довольно прохладно.

– Нам пора, – говорит Салли. Она одергивает рукава пиджака, следя за тем, чтобы они не до конца закрывали манжеты блузки. Затем расстегивает две верхние пуговицы пальто. Снова их застегивает. Они с Дэвидом собираются на первую официальную встречу с Макбранайтами. Будут знакомиться со своими сотрудниками. Им хочется произвести хорошее впечатление.

– Я нормально выгляжу? – спрашивает она у Дэвида.

– Потрясающе. – Он целует Салли в лоб. – А я?

Салли кивает и снимает у него с рукава пушинку.

Джефф явно смущен.

– Вы оба выглядите прекрасно, – говорю я. – Особенно с учетом джетлага и того, что вы нервничаете.

– Сегодня важный день, – говорит Салли.

– Мы не нервничаем, скорее ликуем, – добавляет Дэвид. Интересно, он сам в это верит?

– Они вас любят, – ободряет их Роза. – Они так всегда пишут в своих открытках.

– Ты права, дорогая, – говорит Дэвид. – Все пройдет отлично.

Они целуют нас с Розой на прощание и жмут потную руку Джеффа.

– Не забудьте еще раз посмотреть видео про инжектор.

– Опять? – изумляется Роза. – Мы уже посмотрели его четыре раза.

– Опять. Мы вернемся до того, как тебе пора будет идти на бокс, Че.

И они уходят. Джефф неловко стоит у дивана, разглядывая что?то слева от меня.

– Вы начнете с теста, – говорит Роза, – чтобы понять, чему нас надо учить. Репетиторы по математике всегда так делают. Я надеюсь, тест будет сложным. В последний раз он был до ужаса легким.

– Ну ты и поганка.

– М-м, да, – одновременно со мной говорит Джефф. – Тест.

Интересно, он раньше кого?нибудь чему?нибудь учил? – Репетиторы никогда не верят, что я гений. Слишком многие родители думают, что их ребенок гений, если он в два года умеет считать до десяти. Но я действительно одаренная. Я уже работаю над доказательствами. Давайте заниматься на кухне? Мне нравится сидеть на высоком стуле.

– М-м, конечно. Можем заниматься где захотите.

– Вы из Англии? – спрашивает Роза. Она заранее знает ответ. Родоки нам сказали.

– М-м, да, я из Англии.

Мы садимся на высокие стулья. Джефф дает нам тесты. Роза сразу принимается отвечать на вопросы. Я просматриваю тест до конца, и глаза у меня стекленеют.

– Меня это раздражает, – говорит Роза. – Че, перестань.

– Действительно, это с

егка раздражает, – говорит Джефф.

Я не представляю, что они имеют в виду.

– Ты стучишь ногами, – поясняет Джефф.

Я смотрю на свои ноги. Они покачиваются, пальцы ударяются о барную стойку, а пятки – о стул. Я ставлю ноги на перекладину стула.

– Извините, – говорю я.

Мне сейчас совершенно не хочется разбираться в числах. У меня болит голова. Я хочу спать – ладно, не то чтобы хочу, но я не уверен, что полностью проснулся.

Первая часть – математический анализ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Уверен, будь я в обычной школе, я еще не имел бы никакого представления о математическом анализе. Будь я в обычной школе, я бы не сидел рядом со своей десятилетней сестрой, которая уже работает над математическими доказательствами.

– Ты снова стучишь, – говорит Роза. – Перестань.

Я снова ставлю ноги на перекладину. В кармане вибрирует телефон. Наверное, это Назим, или Джорджи, или Джейсон. Или все трое.

– Можно я отойду на минутку? А потом сразу начну, – говорю я.

Джефф кивает, хотя по нему видно, что он не рад. Я иду в ванную, запираю дверь и принимаюсь ходить взад-вперед. Четыре шага до стены, четыре шага обратно. Как бы мне хотелось прямо сейчас пойти в спортзал. Я смотрю на экран телефона. «Не спишь?» Это Джорджи. Сажусь на столешницу возле раковины и принимаюсь болтать ногами. «Я тебе отвечаю, значит, не сплю. А у вас там разве не глубокая ночь?» – «Ночь. Я не могла заснуть. Но мозгов не хватает чем?то заняться. Шить не могу, машинка слишком шумит». Джорджи часто страдает от бессонницы, не то что я. Я не сплю только из?за джетлага.

«Назим говорит, ты рад за нас». – «Конечно». – «Как там Роза?» Джорджи всегда спрашивает. Я всегда отвечаю. Я стираю все, что написал о них с Назимом, и вместо этого рассказываю про паспорт. «Маленькая мстительница-психопатка. Может, теперь она бросит все силы на добрые дела?» Я улыбаюсь, представив себе выражение лица Джорджи. «Хорошо бы. Она хочет жить в доме этих богатых родоковских друзей. Ты бы видела, в какой квартире мы живем. Ужасно роскошно. Но Роза уже поняла, что бывает еще роскошнее». – «Вот увидишь, однажды она будет править миром. Мало не покажется».

– Че, с тобой все нормально? – спрашивает Роза. Конечно, она ведь не может оставить меня в покое больше чем на пять минут.

– Да. Уже иду.

«Мне пора». Я сую телефон в карман, пару раз подпрыгиваю на месте и только потом выхожу. Роза склонилась над тестом. Джефф смотрит в свой планшет. Я усаживаюсь на стул.

– Извините, – бормочу я.

Джефф поднимает на меня глаза, но ничего не говорит. Не могу разобрать, что он читает.

– Я уже закончила первый раздел, – объявляет Роза.

– Поразительно.

Я снова смотрю на тест. Зачем начинать с анализа? Почему нельзя было заняться алгеброй, геометрией или еще чем?нибудь более подходящим для утомленного джетлагом мозга? Например, раскрашиванием картинок.

– Если бы мы сейчас учились в обычной школе, у нас был бы конец года? – спрашиваю я.

Джефф кивает.

– И мы бы не делали никакие тесты?

– Скорее всего, делали бы. Апрель и май – время экзаменов.

Я вздыхаю. В Таиланде учебный год сейчас только начинается. В Австралии он начался пару месяцев назад. Я напрягаю свой распухший от недосыпа мозг и пытаюсь решить уравнения, используя калькулятор на телефоне. Стул поднят на неудобную высоту. Я делаю поворот в одну сторону – до хруста в спине, – потом в другую сторону. Мне просто необходима пробежка. Интересно, Соджорнер бегает?

Я продираюсь сквозь тест, размышляя о том, почему в уравнениях всегда фигурируют «иксы». Почему решили использовать x, а не r или, скажем, s? Интересно, мне в жизни вообще пригодятся знания о том, как моделировать изменение положения тел в пространстве? Я сползаю со стула и растягиваю голени, четырехглавые и ягодичные мышцы.

– Готово, – говорит Роза, кладет ручку на стол и протягивает Джеффу свой тест. – Это было сложно.

Роза спрашивает Джеффа про поли-что?то-там. Я уже через пару секунд перестаю понимать, что он отвечает. Роза заворожена. Такие моменты – едва ли не единственные, когда я не боюсь, что она натворит что?то ужасное. Она слишком сосредоточена. Я довольно скоро расправляюсь с тестом, потому что в последнем разделе на треть вопросов отвечаю наугад.

Пока Джефф проверяет наши тесты, я делаю себе бутерброды с ветчиной и сыром. Сегодня в спортзале я дам Соджорнер свой номер. Мы ведь уже вполне знакомы. Я надеюсь, что ей это не покажется странным. Роза пьет апельсиновый сок и смотрит, как Джефф исправляет ошибки. Он возвращает нам тесты. Мой исчиркан и исписан красным. Я едва справился. У Розы две ошибки. Я доволен, а Роза расстроилась. Она внимательно слушает, пока Джефф объясняет ей, что она сделала не так и почему, и приводит похожие примеры. Я почти сразу отвлекаюсь. Иногда мне кажется, что Роза способна поддерживать отношения только с теми, кто лучше нее разбирается в математике или играет в шахматы.

У меня жужжит телефон. Хорошо бы это была Соджорнер. Но у нее нет моего номера, и я не зна

, у кого она могла бы его узнать. Джефф продолжает что?то объяснять Розе, приводит новые примеры. Меня словно нет в комнате. Вот бы меня в ней правда не было.

Мы снова делаем перерыв. Мне пишут Джейсон и Назим. Я ем протеины, которых мне явно не хватало, но все вокруг по?прежнему происходит словно за прозрачной стеной. Голос Джеффа звучит бесконечно далеко. Почти в два, когда Джефф уже заканчивает занятие, Салли пишет мне: «Встреча затягивается. Будем к пяти. Можешь пропустить тренировку? Всего раз?» Я не хочу пропускать тренировку. «Ты же знаешь, мы бы не просили, если бы это не было важно». Я пялюсь на экран телефона.

– Кто это? – спрашивает Роза.

– Салли. Они вернутся не раньше пяти.

– Но у тебя же тренировка, – говорит Роза.

– У меня была тренировка.

«Ответь, чтобы мы знали, что ты получил сообщение».

– Иногда, – говорю я своему телефону, – ты меня просто бесишь.

Джефф продолжает собирать свои вещи.

– А вы можете еще остаться? – спрашивает у него Роза.

Он смотрит на нее и медленно моргает. Возможно, я тоже моргаю.

– Они вам заплатят. Мне бы хотелось еще позаниматься.

– Ну, – говорит Джефф.

Сможет ли он удержать Розу в узде? Я хочу на тренировку. Мне нужно на тренировку. Нужно измотать себя, чтобы выспаться и наконец избавиться от этого идиотского джетлага. Нужно снова увидеть Соджорнер. Роза включает ямочки на щеках.

– Ну пожалуйста, позанимайтесь со мной еще.

Новое сообщение от Салли: «Че, пожалуйста, ответь». Я не стану упрашивать Джеффа. Я готов умолять его, лишь бы он остался. Наверняка их вполне можно оставить вдвоем. Роза просто бредит математикой. Она уважает Джеффа за его знания.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, – говорит Роза. – Мы могли бы поработать над доказательствами!

– Ладно, Роза, – говорит Джефф. Лоб у него блестит от пота. Он явно не смог устоять перед доказательствами. Я не совсем понимаю, что вообще такое эти математические доказательства.

– Спасибо, – говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от радости. – Я вам очень признателен.

«Джефф остается с Розой и будет заниматься с ней математикой. Я иду в зал. Вам придется больше ему заплатить». Я делаю себе еще бутерброды, собираю сумку для спортзала.

– Роза, ты будешь себя хорошо вести?

Роза снова показывает ямочки.

– Буду.

– Давай без ямочек. Я не верю твоим ямочкам.

Она перестает улыбаться:

– Обещаю, что буду хорошо себя вести.

«Ты уверен, что это удачная мысль?» – пишет Салли.

«Слишком поздно».

– Джефф, пожалуйста, следите, чтобы она хорошо себя вела. Не позволяйте ей уговорить вас заняться чем?то, не связанным с математикой.

Он быстро моргает:

– Я ее репетитор по математике.

Я целую Розу в лоб, беру сумку и сбегаю. За спиной я слышу Розин голос:

– Передавай от меня привет Сид.

Глава десятая

Соджорнер пришла на трехчасовое занятие в зале с мешками. И тот тупорылый тоже. – Эй, кенгуриный стейк, – говорит он, слишком сильно ударяя меня по руке, – как дела?

Я бормочу что?то, что можно принять за «нормально», сажусь на пол возле ближайшего к Соджорнер мешка и начинаю наматывать бинты, одновременно наклоняясь вперед, чтобы растянуть заднюю поверхность бедер. Поднимаю глаза и вижу Соджорнер. Улыбаюсь ей. Она улыбается в ответ и продолжает сосредоточенно разминаться. Ее подруга стоит рядом с ней и что?то говорит про какой?то протест. Соджорнер кивает и хмурит лоб. Я хочу подойти к ней и разгладить эти морщинки.

Входит наша тренерша. Она невысокая и худая, с коротко остриженными светлыми волосами.

– Я Дайдо, – говорит она. – Для тех, кто меня еще не знает, сообщаю: я строгая, но честная.

Я вычитаю у нее баллы, потому что все тренеры говорят примерно то же самое. Жду не дождусь, когда кто?нибудь скажет: «Я слабый, изнеженный и абсолютно несправедливый».

– Мне нужна хорошая форма и тяжелый труд. Не собираетесь выкладываться – выбирайте другое занятие. Не выйдете отсюда насквозь мокрыми от пота – значит, я не справилась с задачей. Все размялись?

Мы киваем.

– Надевайте перчатки. Покажите, что вы умеете. Два раунда по две минуты. Между ними перерыв десять секунд. Не жалейте себя!

Я и не жалею. Я по полной обрабатываю мешок: джебы, кроссы, хуки, апперкоты, комбинации. Я подпрыгиваю, отклоняюсь, подныриваю, делаю обманные выпады, отражаю удары, пляшу вокруг мешка, на месте которого представляю себе крепко сбитого двухметрового мужлана. Он не так быстр, как я, и привык, что его быстро отправляют в нокаут: он не слишком вынослив. Я атакую его со всех сторон, как комар, молочу его по почкам. Слышится звук гонга: конец первого раунда. Я обливаюсь потом.

– Перерыв десять секунд.

Я улыбаюсь. Бьет гонг: начинается второй раунд. Все вокруг приходит в движение. Я пляшу вокруг мешка. Двухметровый урод сдается. Теперь пора обороняться. Дайдо ходит по залу и работает с каждым из нас по очереди. Она требует точных, аккуратных движений. Мне она нравится. К концу занятия я выбился из сил, но чувствую себя очень довольным. Все

в зале едва переводят дыхание, но при этом радостно улыбаются.

– Спарринг в семь каждый вечер. Новичкам нельзя, но все, кто занимался сегодня, более чем готовы и могут к нам присоединиться. Мы любим новые лица. Придешь? – спрашивает Дайдо, поворачиваясь ко мне.

У меня обрывается сердце.

– Я не участвую в спаррингах, – бормочу я. Глупое обещание. Интересно, Роза так же твердо держит данные мне обещания?

– Ясно. Если передумаешь, будем рады тебя видеть. Я киваю, стираю пот с лица и рук полотенцем и разматываю бинты.

– Так ты из Австралии? – спрашивает Соджорнер.

Я поднимаю на нее глаза и киваю. Наверное, она слышала, что сказал тот тупорылый.

– Ты не похож на австралийца.

Я пристально гляжу на нее. Никто никогда мне такого не говорил. У меня светлые волосы и синие глаза. Обычно, когда меня спрашивают, откуда я, и я отвечаю, что я из Австралии, мне тут же говорят: «Серфингом занимаешься?» Как раз из?за светлых волос и синих глаз. Они уверены, что все австралийцы выглядят так же, как я, что неправда, и что мы все серфингисты, что тоже неправда. Я никогда не катался на доске.

– У всех австралийцев, которых я знаю, сломанные носы и уши всмятку.

– Мы красивый народ.

Она смеется. Я сую бинты в карман, беру полотенце, бутылку с водой и перчатки, встаю. Мы одного роста, вокруг нас – лес из качающихся мешков для бокса. Я чувствую, что наклоняюсь к ней, как будто хочу впитать в себя этот смех. У нее невозможно длинные ресницы, они загибаются так высоко вверх, что почти достают до бровей. Я делаю глоток воды, чтобы отвлечься.

– У тебя ужасно милая сестра, – говорит она.

– Слишком милая, – поправляю я. Мне не хочется думать о Розе. – Я обрадовался, когда вчера увидел тебя в парке. Я тут мало кого знаю.

Она улыбается:

– Почему ты не участвуешь в спаррингах?

– Пообещал родителям, что не буду, пока не перестану расти, – отвечаю я, не подумав. У меня горят щеки. Зачем я это сказал? «Мне родители не разрешают». Мне что, пять лет?

Я уверен, что она изо всех сил сдерживается, чтобы вдоволь не посмеяться над жалким маленьким мальчиком, который делает все, что ему велят родители. Может, сказать ей, что я не всегда делаю то, что они хотят? Тогда я буду выглядеть еще более нелепо. Почему я всегда так откровенничаю?

– А если ты уже перестал расти?

Я хохочу. Слишком громко.

– Именно это я им и сказал. Они сказали, что если мой рост не будет увеличиваться три года подряд, то они поймут, что я больше не расту. Сначала они говорили про пять лет, но мне удалось уговорить их на три. Один год был бы куда честнее.

– М-м.

Слишком много слов. Слишком много информации. Джейсон обоссался бы от смеха, услышав такое. И Джорджи. И даже Назим. Хорошо, что они никогда об этом не узнают.

– Я уже вырос на сантиметр с прошлого года. – Заткнись, Че.

– Мне нравится спарринг, – говорит Соджорнер. Она улыбается. Надеюсь, она улыбается вместе со мной, а не надо мной. Интересно, так вообще говорят, или разница между вместе / над есть только в случае со «смеяться»? – Я его обожаю. Он в миллион раз лучше любого из наших занятий, притом что я обожаю занятия. Дайдо очень крутая.

– Да, она классная. – Я решил, что все?таки зря сразу вычел у нее баллы за «строгую, но честную». Натали, помнится, говорила ровно то же самое. Именно этого все и ждут от хорошего тренера: строгости и честности.

– Кстати, я Че Тейлор, – говорю я, протягивая ей руку. – Мы так и не представились. Ну то есть я уже слышал твое имя.

Она сжимает ладонь в кулак. Мы ударяемся кулаками, и я при этом чувствую себя последним идиотом. Боксеры всегда приветствуют друг друга, ударяя кулак о кулак.

– Че был известный в двадцатом веке революционер, – заученно говорю я. – Мои родители хотят спасти мир. Им нравятся революционеры.

Она снова смеется.

– Тебя что, часто спрашивают, кто такой Че?

– Бывает. Обычно люди думают, что я не знаю, в честь кого меня назвали. Я говорю все это прежде, чем они успевают меня спросить, – я принимаюсь старательно артикулировать, – «знаю ли я вообще о том, кто это такой». – Я снова говорю своим обычным голосом. – Но ведь это мое имя. Естественно, я знаю, кто такой Эрнесто Че Гевара. Предатель своего класса, сексуальный революционер с плакатов, казненный в Боливии, где за его голову назначили некислое вознаграждение, и блабла-бла.

Соджорнер продолжает смеяться.

– Да, меня тоже постоянно спрашивают. Надо и правда сразу всем сообщать, что я знаю!

Я едва не говорю ей: «Но ведь тебя зовут не Че», и только потом до меня доходит. Вот черт. Я же не имею ни малейшего представления, в честь кого назвали Соджорнер. Я просто решил, что это крутое имя. Даже не подумал посмотреть, откуда оно взялось.

– Забавно, что у нас обоих имена революционеров, – говорит она. – Меня назвали в честь американских революционерок. Я Соджорнер Ида Дэвис. Но друзья зовут меня Сид, по инициалам. Посмотрим, как меня будешь называть ты.

Я хочу сказать ей, что у нее очень красивое имя. Соджорнер. Я хочу н

зывать ее именно так, а не Сид. Сид – имя для какого?нибудь противного дряхлого старикана. Но я хочу стать ее другом. Если для этого придется называть ее Сид, я сделаю, как она захочет. Я думаю, не спросить ли у нее, чем она собирается сейчас заняться. Может, она хочет прогуляться со мной? Рассказать о себе? Поцеловать меня?

– А ты… – начинаю я.

– Эй, Сид. – К нам подходит ее подруга. У нее мокрые волосы, на плече висит сумка.

– А, Джейми, – говорит Соджорнер.

– Это кто? – спрашивает Джейми. – Ты вроде был на занятии у Дайдо?

Я киваю.

– Это Че, – говорит Соджорнер.

– Че? – хохочет Джейми. – Что, правда?

Я снова киваю и чувствую себя полным болваном.

– Не волнуйся, Джейми, он знает, кто такой Че, – говорит Соджорнер. – Нам пора. Приятно было познакомиться, Эрнесто.

Она надевает рюкзак и идет к выходу, по пути сказав Джейми что?то, от чего они громко хохочут. У меня горят уши. Надеюсь, они смеются не надо мной. Я подумываю, не увязаться ли за ними. Может, они смилостивятся над иностранцем. Но она так решительно сказала: «Нам пора». Не хочу выглядеть дураком. Еще большим дураком, чем сейчас. Поэтому я просто смотрю ей вслед.

Я достаю телефон, решив набрать в поисковике запрос «американские революционерки Соджорнер и Ида». В телефоне полно новых сообщений от Салли, с вариациями на одну и ту же тему: «Встреча все еще идет. Возможно, мы останемся на ужин. Можешь вернуться домой и отпустить Джеффа?» И четыре пропущенных звонка от нее же. Я уже собираюсь ей перезвонить, но тут получаю новое сообщение, на этот раз от Дэвида. «Все в порядке, мы едем за Розой. Она поужинает с нами. Оставайся в зале, сколько захочешь». Я ликую.

Поисковик выдает мне Соджорнер Трут и Иду Б. Уэллс. Оказывается, та Соджорнер была рабыней, боровшейся за отмену рабства и за права женщин. Уэллс была журналисткой и издателем, а еще выступала против линчевания и тоже боролась за права женщин. Я читаю про них, и у меня возникает желание рассказать Соджорнер, что мою сестру назвали в честь Розы Люксембург и Розы Паркс. Ей это понравится.

Я хочу как можно дольше наслаждаться мыслью, что снова говорил с Соджорнер и стоял к ней так близко, что даже чувствовал запах ее пота. Наверное, все дело в джетлаге, но эти мысли словно делают меня непобедимым. Я хочу остаться наедине с этим ощущением, не отвечать на вопросы родоков, не переживать за Розу. Она сейчас в математическом раю. Мне наконец?то не нужно о ней переживать. Я заправляюсь бутербродами, надеваю наушники, сую телефон в карман и отключаюсь от мира. Я бегу по беговой дорожке так быстро, как только могу, в течение получаса, потом пересаживаюсь на гребной тренажер, после него берусь за штангу.

Поднимать штангу – одно из самых скучных занятий в мире. Одни и те же бесконечно повторяющиеся движения, единственная цель которых – увеличить мышцы. От штанги не станешь ловчее; в отличие от боевых искусств, тут и речи нет о художественности исполнения; это даже не кардиотренировка. И наконец, ты практически ничего не можешь сделать, чтобы улучшить свои результаты. Ты осваиваешь правильную технику, а потом тебе остается лишь становиться сильнее и поднимать все более и более тяжелые веса.

Я долго и старательно работаю со штангой и думаю о Соджорнер. Я поднимаю штангу, пока у меня не кончаются силы. Только в районе восьми, почти падая от усталости, я достаю из кармана телефон. И вижу миллион все более отчаянных сообщений от Салли и множество пропущенных звонков. Роза пропала.

Глава одиннадцатая

На душ нет времени. Я запихиваю бинты и перчатки в шкафчик, выбегаю из спортзала и машу заполонившим всю улицу желтым такси.

«Где Дэвид? Почему он разрешил мне остаться в спортзале?» – «Дэвид потерял телефон». Охренеть! Значит, то сообщение прислала Роза, не Дэвид. Сообщение от Дэвида, точнее от Розы, пришло в 17:15. Три часа назад. Ее что, нет уже три часа? «Есть идеи, где она может быть?» – пишет Салли. Будь мы в Сиднее, я знал бы с десяток мест, куда она могла пойти, позвонил бы куче народу. «Вы проверяли, она не у Макбранайтов?» – «Нет». Это единственное место, которое приходит мне в голову. Мы здесь больше никого не знаем.

Такси едва едет. Я бросаю остатки наличных – пять долларов – водителю и вываливаюсь на улицу. Остаток пути до дома я бегу, мысленно благодаря Нью-Йорк за четкую нумерацию домов и улиц: тут так легко ориентироваться. В холле нашего дома я первым делом спрашиваю консьержа, не видел ли он Розу.

– Я уже сказал твоим родителям. Я ее не видел. Извини, парень. Позвоню, если увижу.

Лифт стоит на нашем этаже. Я не могу ждать, взбегаю по лестнице. Дэвид распахивает дверь, едва я вставляю ключ в замок. Я чуть не падаю, пытаясь вытащить его обратно. Дэвид смотрит на меня и бросает:

– Это ты.

Он надеялся увидеть Розу.

– Простите. Не надо было оставлять ее с Джеффом. Я надеялся, что математика…

Салли протягивает мне телефон Дэвида.

– Он был в вазе с фруктами.

Я читаю сообщения, которые Роза отправила Джеффу: «Мы уже едем

Большое вам спасибо. Деньги за занятия переведем завтра утром», «Мы почти на месте. Вы можете идти. Большое спасибо за то, что вы подольше позанимались с Розой». «Вы уверены, что ее можно оставить одну?» – написал в ответ Джефф. «Конечно. Возможно, мы увидимся в холле».

– Невероятно, – говорю я.

– Если бы ты был дома, Че, – говорит Дэвид, – ничего бы не случилось.

– Так это я виноват? Если бы вы были дома, ничего бы не случилось! Вы знали, что у меня занятие. Вы знаете, как много для меня значат тренировки.

Я чувствую, как внутри меня все клокочет. Я хочу заорать, что я их семнадцатилетний сын, а не один из Розиных родителей. Хотя на деле я играю именно такую роль – пусть даже Салли и Дэвид никогда этого не признают. Они не впервые оставляют меня присматривать за ней, и я пропускаю тренировку или встречу с друзьями. Но я впервые их не послушался. Надо было сказать им: «Ничего не хочу слышать. Меня не волнует, насколько важная у вас встреча, я ухожу прямо сейчас, так что возвращайтесь поскорее и сами приглядывайте за Розой».

– Не время ругаться, – говорит Салли, словно это я первый начал. – Когда мы звонили в полицию? – Она смотрит в свой телефон. – Полчаса назад. Может, снова позвонить?

– Розины вещи на месте? – спрашиваю я.

– Нет рюкзака, плаща и резиновых сапог. А телефон дома.

Без телефона мы не сможем ее отследить. Уже половина девятого. На улице темно.

– Вряд ли у нее есть деньги. Хотя, возможно, у меня пропала двадцатка.

Салли впервые на моей памяти признала, что Роза крадет деньги.

– Во сколько закрывается зоопарк? – Когда Роза пропала в последний раз, в Бангкоке, она пошла в зоопарк Дусит. Она хотела посмотреть на белого бенгальского тигра, а родоки ей не разрешали. Но тогда она совершила ошибку – взяла с собой телефон.

– Уже давно закрылся.

– Я ее поищу, – решаю я и иду к двери прежде, чем Салли с Дэвидом успевают что?то ответить. Я хватаю висящую у двери куртку и натягиваю поверх толстовки.

– Я с тобой, – говорит Дэвид.

– Нет, – протестует Салли. – Не отключай телефон! – кричит она мне вслед.

После тренировки одежда насквозь мокрая от пота. Мне холодно, даже куртка не спасает. Надо было принять душ и переодеться, но я должен найти Розу. У меня внутри все обрывается, когда я думаю о том, что могло случиться. Не знаю, о чем я беспокоюсь больше – о том, что с Розой что?то произошло, или о том, что она могла что?то натворить. Естественно, и о том и о другом.

Роза совершенно ничего не боится – кроме того, что ее заберут доктора, что ее будут держать взаперти. Она не боится злых собак, высоты, странных людей. Но если она столкнется с кем?то еще более жутким, чем она сама, будет уже не важно, на что она способна. Ей десять лет, и она бесстрашна. Может, она захочет сесть в машину к незнакомцу? Может, согласится поужинать в незнакомом ей доме?

Я иду вверх по авеню, мимо ньюйоркцев, выгуливающих собак, мимо их подруг и друзей, мимо тех, кто спешит с работы домой, чтобы поскорее снять наводящий тоску деловой костюм или униформу, кто уже ослабил галстук или сменил туфли на шпильке на удобные кроссовки. Может, надо подходить к людям, показывать им Розину фотографию? «Вы, случайно, не видели эту девочку?»

Роза очень любит парки. Особенно такие, где есть детская площадка. Роза обожает играть с другими детьми. Самый большой парк в нашем районе – Томпкинс-сквер-парк, но по пути к нему есть еще парочка поменьше. Первый скорее напоминает огород. Во втором полно бетонных боулов и рамп.

«Полиция уже едет». – «Я обхожу парки. Тут везде люди. Кто?то наверняка ее видел». Начинает моросить, воздух становится влажным, я все сильнее замерзаю. Я натягиваю на голову капюшон, до верха застегиваю куртку. На улицах полно людей, но детей почти нет. Наверное, они так поздно не гуляют. Когда я перехожу через авеню А, дождь усиливается, все вокруг открывают зонты. Неподалеку от входа в парк со стороны Девятой улицы есть детская площадка: сейчас на ней играют одни белки. Я проверяю собачью площадку – там полно собак. Я обхожу ее по периметру, но нигде не вижу Розу, глядящую сквозь ограду и придумывающую, как бы ей украсть щеночка.

Я подхожу к небольшой детской площадке на другом конце парка. По ней, хихикая, бегает маленький мальчик: его то и дело подталкивает в спину девушка, явно не годящаяся ему в матери. Оба в плащах и резиновых сапогах.

– Такого дождя тебе достаточно? – спрашивает она. Мальчик смеется еще громче.

– Извините, – обращаюсь я к девушке. Она оборачивается. – Вы не видели здесь светловолосую девочку? Десяти лет.

– Толкай еще, – говорит мальчик.

– Не перебивай, – говорит девушка мальчику и головой указывает на меня. – Мы здесь всего десять минут и никого не видели. Извините.

Может, Роза зашла в кафе-мороженое или секонд-хенд и как раз сейчас уговаривает продавцов угостить ее шариком мороженого или подарить какую?нибудь жуткую фарфоровую куклу. Она найдется, убеждаю я себя. Почти всех пропавших людей находят. Я где?то читал об этом. Или т

м говорилось, что обычно их находят в первый же день? А если нет…

У меня звонит телефон. Это Дэвид. Я не сразу отвечаю. Боюсь плохих новостей. Дождь стихает, но у меня уже насквозь промок капюшон. Я сворачиваю на тропинку, идущую вдоль ограды парка обратно к авеню А.

– Да? – В конце концов я все же снимаю трубку.

– Полицейские хотят, чтобы ты…

И тут я вижу Розу. Ну конечно. Родоки же ей запретили.

– Я ее вижу, – говорю я Дэвиду. – Она в парке, играет в шахматы.

Я бегу к столам для шахматистов. Роза держит в руке черного слона. Она слишком сосредоточенно изучает фигуры на доске и меня не замечает. Ее соперник стонет. Он похож на бездомного. У него нечесаная длинная борода и грязная одежда. Роза, ее соперник и собравшиеся вокруг шахматисты не обращают никакого внимания на дождь.

– Слава богу! – выдыхает Дэвид. Из телефона слышится приглушенное бормотание – он сообщает новость всем в квартире.

– Шах и мат, – говорит Роза.

Бездомный качает головой:

– Ну ты и плутовка.

Роза вытягивает руку. Прежде чем бездомный успевает положить ей на ладонь деньги, я беру ее за плечо. Она вздрагивает. Банкнота плавно опускается на стол.

– Я перезвоню. Сейчас приведу ее, – говорю я Дэвиду и вешаю трубку.

– Че, это мои деньги!

– Я думаю, ему они нужнее, чем тебе.

– Она их выиграла, – говорит Розин соперник. – В честном бою.

Он встает с места. Роза прячет деньги в карман плаща.

– Они мои, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Моррис сказал, что они мои. Ты сам слышал.

Один из зрителей опускается на пустое место напротив Розы.

– Ну что, малышка, а со мной справишься?

– Нет. – Я хватаю Розу за руку и стаскиваю со скамейки. Она все так же мрачно смотрит мне прямо в глаза.

– Возвращайся скорее, девчушка, – говорит мужчина. – Жду не дождусь, когда смогу преподать тебе урок смирения.

Роза переводит на него взгляд, и он смеется.

– Я не хочу уходить, – говорит она мне. – Хочу доказать им, что я тут лучшая. Я проиграла всего один раз, и только потому, что не успела разогреться. Я хочу заработать еще денег. Из-за тебя я потеряла место.

У меня снова звонит телефон. Это Дэвид.

– Сейчас я ее приведу, – говорю я. – Она в порядке.

– Давай скорее. Полицейские хотят с ней поговорить.

– Я не хочу, – говорит Роза.

Дэвид не просит передать ей трубку. Я убираю телефон в карман.

– Мы идем домой. Родоки вне себя. Они думали, что тебя похитили и убили.

– Ну конечно, – спокойно замечает Роза. Она уверена, что с ней никогда ничего подобного не случится.

– Нельзя брать деньги у незнакомых людей.

– Они мои знакомые. Я знаю, как их зовут. И мы не играли в азартные игры. – Роза указывает на табличку позади столов, где написано: «Столы только для шахматистов и только для игры в шахматы. Не более двух часов за одним столом. Столы предназначены для общественного пользования. Азартные игры и взимание платы за их использование запрещены».

– Замечательно. Ты нарушила закон.

– Я не играла в азартные игры.

– Он дал тебе деньги, потому что ты выиграла. Это и есть азартная игра.

– Моррис не поверил, что я у него выиграю. Он дал мне деньги, потому что я доказала, что он неправ.

– Это ставка, Роза. Ставки – это признак азартной игры.

– Но если бы выиграл он, я бы ничего ему не дала.

– Неравная ставка – все равно ставка.

Прежде чем перейти через дорогу, я смотрю в обе стороны: я уже не уверен, что помню, в какую сторону здесь движение.

– Все остальные тоже делали ставки. Там есть камеры. Моррис говорит, в Нью-Йорке везде камеры. Некоторые даже можно найти онлайн. Они бы не стали играть в азартные игры прямо под камерами. Я как раз собиралась сыграть с Исайей. Он тут лучший игрок. Я у него выиграю.

– Тебя не спрашивали, где твои родители?

– Спрашивали. Очень интересовались насчет родителей.

– Что ты им ответила?

– Сказала, что съела их.

– Господи, Роза.

– Все стали смеяться. Исайя сказал, что белые девочки страшно жестоки, и все стали смеяться еще громче.

Глава двенадцатая

Дома нас ждут двое полицейских, мужчина и женщина. Вид у обоих суровый, я бы сказал, даже пугающе-суровый. Роза совершенно спокойна. Они выспрашивают у нее все подробности: где она была, что делала. Она пошла в парк. Погладила пару собак. Хотела погладить кошку, но та убежала. В парке она стала смотреть, как собаки играют на специально отгороженной площадке, – она оборачивается и спрашивает: «Можно мне завести собаку?» – потом пошла на детскую площадку, но там не было детей ее возраста, и тогда она вспомнила про шахматы. Она любит играть в шахматы.

– Я шахматный гений, – говорит Роза. Она не улыбается, показывает ямочки.

По лицу высокой женщины-полицейского явно видно, что она считает Розу избалованной засранкой. Волосы у нее собраны на затылке в такой тугой пучок, что кажется, он вот-вот взорвется. Пистолет у нее на бедре действует мне на нервы.

– Когда родители велят тебе сидеть дома, ты должна слушаться, – говорит женщина-полицейский. –

лушаться беспрекословно. Тут тебе не Австралия. Нью-Йорк – очень большой и очень опасный город.

– Мы жили в Бангкоке, – говорит Роза. – Там гораздо опаснее.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

«Онг Бак» – тайский кинофильм с боевыми искусствами режиссера Прачия Пинкаю по проекту международной промоутерской компании «Короли Муай Тай».

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить